У Вас есть чем дополнить сайт?
Присылайте Ваши рецепты, игры, сказки, перлы детей - все, что может пригодиться и будет интересно другим мамам!
Ваше имя, e-mail
Ваше сообщение
СКАЗКИ

Большое собрание сказок для детей всех возрастов. Отечественные и зарубежные авторы, сказки разных народов.

Дедушкины глаза

Семья  Тагильцевых  -  коренная  уральская  семья.  Старику  Тагильцеву

Мирону  Петровичу  без  малого  семьдесят  лет,  а  сталеварского дела он не

бросает.

     — Рад  бы,  -  говорит  он, — бросить, да без дела состариться боюсь. А

для старика самое главное — не стареть.

     Говорит  он так, а в глазах смешинка. Веселая такая… С искоркой. Слух

идет,  что  он  ее в 1917 году у Владимира Ильича Ленина перенял. Потому что

Тагильцеву  не раз приходилось Ленина охранять. Доверяли молодому большевику

жизнь  Владимира  Ильича.  Сам-то ; Владимир Ильич и не знал, что Центральный

Комитет  партии  к  нему  то  одного,  то другого коммуниста приставляет. Не

любил  Ленин заботы о себе. А как не заботиться, как не охранять, коли тогда

столько  врагов  против  пролетарской  революции,  против  ее  вождя  нож за

пазухой  носили…  Только  не  об этом речь. Речь о том, что молодой по тем

годам  коммунист  Тагильцев больше всего на светлом ленинском лице любил его

глаза с прищуром.

     А  кто  что любит, тот то и перенимает, даже, может быть, и сам того не

замечая.

     Тагильцева как-то спросили товарищи:

     — Мирон,   ты   нарочно   по-ленински  ; глаза  щуришь  или  само  собой

получается?

     А тот даже оторопел.

     Испугался:

     — Да  что  вы,  братцы…  В  уме? Разве осмелюсь я на Ленина походить,

хотя бы даже одним прищуром?

     Говорит  так  и  по-ленински ; щурится, а в глазах смешинка. Умная такая

искорка. Ласковая.

     Много  лет  с  тех  пор  прошло.  Не баловала жизнь Мирона Петровича. В

самые  трудные,  в  самые  узкие места партия его посылала. И куда ни пошлют

Тагильцева,  что  ни  поручат ему — всегда справляется. И главное, без шума,

без  крика.  Слово,  другое  скажет, объяснит, прищурится карим глазом и так

душу согреет, что все за ним хоть в огонь, хоть в воду.

     Умел  Мирон  Петрович  малыми  словами и большими делами народ за собой

повести.   Через   всю  жизнь  пронес  он  негаснущую  искорку  от  великого

ленинского огня. Зажигает она людские души, не меркнет.

     Теперь о душах.

     В  старом  рабочем тагильцевском доме душ жило порядочно… Но разговор

пойдет  о  трех  душах. О мужских. При старике Тагильцеве жил только старший

сын  Василий.  Остальные  кто куда — по разным заводам разбрелись, а Василий

Миронович  при  отце  остался. Специальность у него была тоже не из простых.

Строитель.  Строитель  не  по  домам,  а  по печам. Доменные, мартеновские и

другие  печи  возводил. На хорошем счету числился. Три ордена, семь медалей.

Того  гляди,  Золотую  Звезду  получит.  И  есть за что. В полтора года свою

пятилетку мастер выполнил. Руки такие. И в голове немало положено.

     Старик  Тагильцев  никого  из  пяти  сыновей умом не обделил и на внука

кое-что оставил.

     Внука  Мирона  Петровича  в честь деда назвали Мирошей. Самая младшая в

тагильцевском  доме  мужская  душа. Росточка невысокого, чуть не последним в

школьном  строю  стоял,  а  рукастый  мальчишечка.  За  что  схватится  — не

отпустит.

     Взять,  к  примеру, озеленение. Мироша перед школой пять липок посадил.

И  все  принялись. Другие по десять посадили, а не ухаживали. Вот и посохли.

Или  большой  школьный  аквариум  взять.  Для  него Мироша двух редких ершей

поймал. Как сомята плавают.

     А  кто  классную  доску  заново черной краской выкрасил? Мироша. Да так

хорошо, что за весь год ни одной плешинки не появилось.

     Разве  не  приятно  это  все Мироше? Конечно, приятно. И отцу радостно,

что в его сыне с малых лет рождается великое чувство трудовой гордости.

     Вот как-то и разговорились три Тагильцева о трудовой гордости.

     В  огороде это было. У бобовой гряды. А Мироша перед этим хороший кварц

добыл.  С  золотой  жилкой.  Наверно, больше грамма в этой жиле золота было.

Показывает Мироша этот кварц отцу с дедом да и говорит:

     — Седьмой  самолучший  камень  для  школьной коллекции выискал. Малахит

там  мой  — зеленее зеленого. И яшма — как заря вечером. Изумруд нашел, хоть

и  не  первого  сорта,  а  первее  моего  в  школе нет. Теперь бы платиновый

самородочек  добыть!  Хоть  с  комарика  бы…  Все  равно бы из других школ

бегали на самородок смотреть.

     Говорит  так  маленький  Тагильцев,  а  отец  с  него  глаз  не сводит.

Радуется. Себя в нем узнает. И деду внука нахваливает:

     — Вот  и  я,  папаня,  таким  же  рос.  До  сих  пор  горжусь  батареей

центрального  отопления, которую я в учительской тринадцатилетним мальчишкой

собственноручно  установил. И как приду в школу, обязательно на свою батарею

погляжу  и  украдкой  поглажу  ее  теплые  чугунные  ребра.  Хорошо!  Как ты

думаешь?

     А  старик  молчит.  Ест  бобы да щурится. Будто от солнышка. А солнышко

давно уже за крышу соседнего сарая ушло.

     — Или,  может быть, что-то не так, отец? — спрашивает Василий Миронович

у  Мирона  Петровича.  -  Может  быть,  по-твоему, ; сын  зря  своим  кварцем

гордится,  своими  ершами  да  липками,  как,  скажем,  я  своими домнами да

мартеновскими печами?

     — Да  что  ты  у меня, Василий, спрашиваешь? — ответил старик. — Я ведь

мало  классов  кончил.  Только  три.  И  книг не так чтобы много прочитал. И

работа  у  меня… как бы сказать… безликая. Выплавишь сталь, сольешь ее в

ковши  — и прощай. Куда она пойдет, что из нее сделают, и не узнаешь. Может,

части  для центрального отопления или машину какую — никто не скажет. Как ты

свою  сталь  узнаешь?  То  ли  она в Мирошином поисковом молотке, которым он

кварц  из горы добыл, то ли гвоздиками стала в твоих сапогах? Неизвестно. Не

то  что твоя домна или твоя труба. Возвел ты ее чуть ли не до облаков, и все

знают,  что  эта  диковина  Василием Мироновичем Тагильцевым кладена. И тебе

есть  чем гордиться. Есть от чего сердцу замирать. А мне — нечем! — повторил

старый  Тагильцев  и прищурился. В его карих глазах снова появилась знакомая

сыну, знакомая внуку, знакомая всему заводу смешинка.

     — Это  верно,  отец,  -  согласился  Василий Миронович. — Сталь — как и

кирпичи.  Не  узнаешь,  где твое, где товарищево. И я как-то всегда болел за

то,  что  ты не можешь сказать, что вот этот, скажем, твой паровоз бежит или

этот путь твоими стальными рельсами пролег.

     — Что  сделаешь, сын! — снова прищурился Мирон Петрович. — Такова и вся

моя  жизнь.  Негде  мне  свое  имя-фамилию поставить. Ну вот ту же революцию

взять…  К примеру, Зимний дворец. Я ведь его тоже брал. Не последним через

дворцовые  ворота  перелезал.  А  вот какая именно часть Зимнего дворца мною

взята,  и  не знаю. А плохо ли, скажем, хоть одну колонку или даже ступеньку

себе  по  законным  заслугам  приписать? Ведь ступил же я первым на какую-то

дворцовую  ступеньку?  Значит,  мною  она от царизма освобождена. Приехал бы

сейчас  в  отпуск  в  Ленинград. Пошел бы в Зимний. Сел бы на свою мраморную

ступеньку,  погладил  бы украдкой ее белое лицо и сказал бы сам себе: «Моя!»

Есть,  наверное,  такая.  И не одна. А я, дурак, не запомнил их. Не до того,

видно,  было.  Или  не  было  во мне такого высокого чувства гордости, как у

тебя  с  Мирошей.  И  теперь  мне  до  этого  не дорасти. Таким, наверное, и

доживать буду…

     Старик  Тагильцев  умолк.  Снова  раскрыл стручок и снова вынул из него

бобовые зерна и принялся их с хрустом есть.

     Василий  Миронович  и Мироша перестали рвать бобы. Тому и другому стало

как-то ; не  по себе. Особенно когда карие глаза Мирона Петровича поглядывали

на них смеясь, сверкая ласковой искоркой.

     Вечером  Василий  Миронович  отправился  с  сыном  на  пруд.  Будто  бы

погулять  в  воскресный  день.  А  на самом деле ему нужно было поговорить с

Мирошей.

     И он сказал:

     — Не  деду  до  нас, а нам с тобой до него расти надо! Слов нет, хорошо

тому,  кто  через  свой  труд  может  видеть свою жизнь в печах, в трубах, в

липках…  Или,  скажем,  в  кварцевом камешке, в золотой жилке… Это очень

хорошо.  Только  дедушкина  жизнь  была как сталь. Для всех разлилась она по

тысячам  поделок, поковок, отливок. И ему как будто не на что пальцем ткнуть

и даже самому себе сказать: «Это мое».

     Мироша молчал, а отец опять:

     — А между тем так ли это? Так ли?..

     Тут  Василий  Миронович  усадил  сына  на  бережок, и они оба принялись

говорить о дедушке.

     И  оказалось,  что  дедушка  Мирон  с  первого дня встречи с Владимиром

Ильичем Лениным отдавал все силы, всю жизнь людям.

     Не думая о своих успехах и забывая о заслугах, он прожил для народа.

     И  вдруг  Мироша так ясно понял, что пришкольные липки он сажал и холил

для  себя.  Для  того чтобы прославиться, он поймал двух больших ершей и так

хорошо выкрасил школьную доску.

     Возвращаясь  домой,  Мироша незаметно швырнул кварц с золотой жилкой на

школьный двор и подумал: «Пусть другие найдут…»

     Отец заметил это и, ничего не говоря, крепко пожал своему сыну руку.

     Этим  вечером  в  душу  Мироши  вошло  что-то ; новое,  очень  хорошее и

высокое.  А  на  другой день утром дедушка, удивившись, вдруг спросил внука,

который, щурясь, уставился на старика:

     — Миронька!   Откуда   у   тебя   в   глазах  такой  хитроватый  прищур

обнаружился?

     — Знамо  дело,  откуда…  -  вместо  Мироши ответила его бабушка и, не

договорив,  принялась  целовать  внука  в  дедушкины  глаза  с  искоркой.  -

Кареглазик ты мой…

ПЕРЛЫ
© 2006 iMama.ru
Контакты: info@imama.ru