У Вас есть чем дополнить сайт?
Присылайте Ваши рецепты, игры, сказки, перлы детей - все, что может пригодиться и будет интересно другим мамам!
Ваше имя, e-mail
Ваше сообщение
СКАЗКИ

Большое собрание сказок для детей всех возрастов. Отечественные и зарубежные авторы, сказки разных народов.

Клад

 Рассказ

 

 

                                  I

 

     В  уездном  городе  Кочетове  «Сибирская гостиница» пользовалась плохой

репутацией,  как притон игроков и сомнительных сибирских «человеков»,  каких

можно  встретить только в  сибирских трактовых городах,  особенно с  золотых

промыслов.  Чистая  публика  избегала останавливаться в  номерах  «Сибирской

гостиницы», но навертывались иногда проезжающие, попадавшие в эту трущобу по

неведению.  Днем в гостинице всегда было тихо, но жизнь закипала по вечерам,

и  далеко  за  полночь  окна  гостиницы светились огнями:  темные  сибирские

человеки играли в  карты,  кутили на  чужие  деньги и  весело хороводились с

подозрительными женщинами.  Общая зала всегда оставалась пустой -  сибирская

публика еще не привыкла к  трактиру,  и  только в  бильярдной громко щелкали

шары,  точно открывалась и  закрывалась какая-то громадная пасть,  лязгавшая

вершковыми зубами.  Старик-маркер, ; в  войлочных туфлях и  длинном дипломате

неопределенного цвета, разбитой старческой походкой шмыгал около бильярда и,

считая очки, монотонно повторял недовольным тоном:

     — Сорок семь и двадцать четыре… двадцать четыре и сорок семь!

     Это  был мрачный субъект с  испитым,  желтым лицом и  моргавшими серыми

глазами.  Он  часто  морщился,  потому  что  простуженные ноги  давали  себя

чувствовать при  каждом неловком шаге.  Да  и  руки тоже болели у  старика -

сказывался старческий ревматизм.  Коротко остриженные седые волосы покрывали

угловатую голову,  точно серебряной щетиной, а когда старик упорно глядел на

кого-нибудь своими маленькими глазками — редкий выносил этот волчий взгляд.

     — Чего  уперся  глазами-то, ; старый черт!..  -  ругались самые  отпетые

бильярдные завсегдатаи.

     Старик  презрительно улыбался и  машинально выкрикивал свои  маркерские

цифры.  Не одну тысячу верст сделал он, ходя около бильярда, а еще в силах и

может  ответить за  любого молодого.  Широкая сутулая спина  и  длинные руки

говорили о  недюжинной силе,  когда-то ; сидевшей в  этом износившемся старом

теле;  но что было, то прошло, а теперь старый маркер все ходил около своего

бильярда,  как манекен.  Прислуга в  гостинице не  любила его за неуживчивый

нрав,  но хозяин его держал как ловкого человека на всякий случай -  он и из

беды выручит и других не выдаст. Вообще серьезный был старик, видавший виды,

не  то  что остальная трактирная прислуга,  набранная с  бору да с  сосенки.

Звали старика Галанцем — эту кличку он принес с собой в Сибирь из Расеи. Кто

он  такой и  откуда -  никто не знал,  да никто и  не интересовался:  просто

маркер Галанец — и все тут. Только когда старика сердили, он говорил:

     — Эх, вы, варнаки сибирские!..

     — А ты как в Сибирь попал, дедка?

     — Я?  Я - ; другое…  Я по своему делу попал, а не по кнуту. Помирать в

Расею пойду… Надоело мне и глядеть-то на вас, варнаков.

     После каждого такого объяснения Галанец делался особенно мрачен и ходил

около своего бильярда темнее ночи. Разве они, холуи, могут что понимать? Он,

Галанец, с полковниками в аглецком клубе играл… да. Меньше полковника туда

и хода не было,  а это что за публика, и публика холуйская, и прислуга тоже.

Никакого обращения не понимает,  потому что настоящего никто и не видал. Эх,

кабы ноги Галанцу да  прежний вострый глаз,  бросил бы он давно эту немшоную

Сибирь!..  Так, видно, на роду было написано, чтобы с холуями валандаться…

От судьбы не уйдешь. Своих гостей старик презирал от всего сердца: разве это

настоящие господа,  — так, шантрапа разная набралась. Каждый норовит на грош

да пошире — одним словом, варнацкая публика.

     Тускло  горят  лампы  в  бильярдной.  В  буфете  стенные  часы  пробили

одиннадцать.  Галанец ходит с машинкой в руках чуть не с обеда.  Ноги у него

сегодня особенно ноют -  чуют,  видно, ненастье старые кости. На беду игроки

навязались неугомонные:  Вася  и  проезжий адвокат.  Оба  играют хорошо,  но

Галанец следит за игрой с презрительной улыбкой: разве так играют?

     — Смотри, распухнет шар-то! — дразнит адвокат Васю.

     Вася надувается,  краснеет и,  выцелив шар кием,  делает промах. Каждая

неудача заставляет его  отплевываться.  Он  в  смятой  крахмальной рубашке и

потертом пиджаке,  на  ногах туфли,  как и  у  маркера,  -  барыня,  значит,

осердилась и арестовала сапоги.  Молодое,  румяное лицо Васи хмурится,  и он

сердито  взмахивает своей  шапкой  белокурых  кудрей.  Этот  Вася  настоящий

мучитель для Галанца:  как свяжется с кем играть, так и не уйдет, пока огней

не погасят.  И зачем только живет человек в «Сибирской гостинице»? Приехал с

какой-то ; барыней  да  и  околачивается третью  неделю,  а  прислуга  шу-шу,

шу-шу…  ; Оказалось,  что  Вася  состоит  при  барыне  аманом  и  чуть  что

напроказит,  она сапоги с него снимет, а потом не велит обеда подавать. Сама

запрется в своем номере и на глаза его не пускает.  Целый день так-то Вася и

перебивается в бильярдной, а прислуга смеется над ним же.

     — Что, Вася, ножки, видно, заболели?..

     — А ну вас к черту!  -  огрызается он. — Я вот ее задушу, тогда узнает,

какой я человек… А сапоги — плевать. В туфлях еще свободнее.

     Прислуга смеется,  а  Вася как ни в чем не бывало только башкой трясет,

как хороший коренник.  Барыня держала его в ежовых рукавицах. Да и было кому

держать:  высокая,  здоровая, как есть в настоящем соку. Из номера она редко

показывалась, и то больше по вечерам. Наверно, убежала от мужа с молодцом да

и гарцует в свою бабью волю -  так решила номерная прислуга.  Мало ли народу

околачивается в номерах — всякие и барыни бывают. Вася унижался до того, что

выпрашивал у швейцара сапоги, а у официантов занимал по двугривенному.

     Итак,  Вася играет с  адвокатом.  Сначала он  проигрывал,  но,  затянув

партнера, кончил партию несколькими ударами, как делают ярмарочные жулики.

     — Не вредно,  -  похвалил Галанец,  прищуривая от удовольствия глаза. -

Ловко сыграно.

     — А  ты  как меня понимаешь,  Галанец?  -  хвастался счастливый успехом

Вася. — Не смотри, что я в туфлях сегодня… Тебе дам десять очков вперед.

     — Подавишься…

     — Я? Давай, сейчас намочу тебе хвост, старому черту…

     Проигравшийся адвокат был  рад отвязаться от  партнера и  тоже принялся

поджигать старого маркера.  Положим, этот адвокат был прохвост и, проживая в

гостинице,   занимался  больше  всего  обыгрыванием  захмелевших  купеческих

сынков,  но  старому Галанцу показалось обидно,  что  над  ним смеются такие

прохвосты,  -  они задели его за живое место. «Ах вы… шильники!» — ругался

старик, молча выбирая кий. Он редко играл, но теперь нельзя было отказаться.

     — Если  обыграешь  Ваську,   закладываю  рубль,   -   поощрял  адвокат,

усаживаясь на диван. — Да нет, где тебе, Галанец…

     — Я  могу даже закрыть левый глаз,  -  хвастался Вася,  выпячивая грудь

колесом. — С одним правым глазом буду играть.

     — Ах вы,  шильники!..  -  ругался Галанец,  размахивая кием.  -  Да я в

аглецком клубе играл в Петербурге… с полковниками… Там меньше полковника

не  полагается,   а  не  то  чтобы  какая-нибудь ; шантрапа.  Чему  смеетесь,

желторотые!

     Рассерженный  Галанец  сначала  сделал  несколько  промахов,  но  потом

успокоился и  кончил  партию с  треском,  как  играют только старые маркеры.

Вторую партию он кончил почти «с кия», не давая партнеру дохнуть.

     — Ах, ты… сахар!.. — ругался Вася, разбитый в пух и прах.

     В  это  время  Галанец  только  хотел  сделать  шара,  но  остановился,

посмотрел на Васю сбоку и спросил:

     — Как вы сказали, сударь?

     — Я говорю: сахар…

     У  Галанца задрожал в  руке кий.  Он  еще раз посмотрел на  Васю и  уже

вполголоса прибавил:

     — Карпу-то Лукичу сынком приходитесь?..

     — А ты почему знаешь?

     — Да  поговорка-то ; ихняя…  Помилуйте,  как  мне-то ; этакого слова не

знать?  То-то я все присматриваюсь к вам: лицо знакомое, а узнать не могу. А

вот поговорку-то узнал…

     Вася был сконфужен этим открытием и только таращил глаза на маркера.

     — Ну, что же вы остановились? — спрашивал адвокат.

     — Не могу… устал… — бормотал Галанец, бросая кий.

 

 

                                  II

 

     Ночью в  каморке Галанца долго светился огонь.  Каморка была крошечная,

как нора,  где-то ; под лестницей в  номера,  но все-таки свой угол,  где сам

большой,  сам маленький. В углу на столе горела дешевая жестяная лампочка, и

тут же стояла бутылка с водкой. Вася сидел на стуле, облокотившись руками на

стол, а Галанец кружился по комнате.

     — А про Поцелуиху слыхали? — спрашивал старик.

     — Это где клад-то?

     — Шш!.. — зашипел старик, поднимая руку. — Что вы, Василий Карпыч, еще,

пожалуй, услышат… Не таковское это дело, сударь.

     Вася засмеялся и  махнул рукой.  Это движение обидело старика,  но  это

было минутное чувство,  которое сейчас же  сменилось чем-то таким любовным и

ласковым…  Галанец  все  смотрел  на  него,  вздыхал и  время  от  времени

повторял:

     — Эх,  Василий  Карпыч…  а?..  Вася…  Ведь  еще  малюточкой,  можно

сказать,  на руках тебя нашивал,  и вдруг…  Эх,  Вася, Вася, нехорошо! Так

нехорошо,  что и не выговоришь… Какое уж это занятие — в аманах при барыне

состоять! Наши-то холуи зубы моют-моют, даже со стороны тошно слушать.

     — Замотался я…  ослабел…  — шептал Вася со слезами на глазах. — Сам

себя презираю… Хошь бы в маркеры куда поступить. Уеду куда-нибудь подальше

и  поступлю…  А  то  что же это за мода:  чуть прогулял лишний час,  она и

сапоги долой.

     — Да кто она-то, дама-то твоя?

     — А исправничья дочь, исправника Чистого…

     — Это Галактиона Павлыча?..  Ах,  боже мой,  боже мой!.. Как сейчас его

вижу, голубчика… Значит, дочка она ему-то?

     — Родная дочь…  Она замужем,  только уж очень избалована: если у мужа

денег нет, Анна Галактионовна и уедет.

     — А он-то как же, муж-то?

     — Ну,  он деньги и  добывает,  а как добудет -  она и воротится.  У ней

своих много, ну и дурит… Мужа в черном теле держит. Я выпью, дедка.

     — Пей,  голубчик…  Ах,  какое дело,  какое дело!.. И даже в уме-то не

представишь себе… Ежели бы такая дама подвернулася покойнику Карпу Лукичу,

да  он бы ее узлом завязал.  Вот какой был человек необыкновенный…  А  вы,

Василий  Карпыч,  насчет  сапог  не  сумлевайтесь;  мы  это  в  лучшем  виде

оборудуем. Ах, какое дело, какое дело!..

     — Мне вот только выпить, я ее убью, змею…

     — Зачем убивать,  Васенька…  Пусть ее  поживет:  не  ты,  так  другой

найдется.  Наскочит на такого хохоля,  что овечкой сделает… Ну, да это все

пустое.  Погоди,  оборудуем…  Вот что,  Вася,  ты не ходи туда, в номер, а

ночуй здесь, у меня. Я на полу прилягу, а ты на кровать…

     — А она искать меня будет.

     — Пусть  поищет…   А  то  я  и  сам  схожу  к  ней.   С  полковниками

разговаривал, небось, тоже в зубах у нас не завязнет. Так прямо и скажу: я и

папеньку вашего Галактиона Павлыча даже весьма знал,  уж вы извините,  а это

не порядок…

     — Ну?

     — А то как же,  Вася?  В женскую,  мол,  вашу часть я не вхожу,  а свою

мужскую могу понимать и даже превосходнее других прочих.

     — Нет, ты не ходи: плевать… Пусть ее разорвет со злости.

     Вася обрадовался предложению Галанца и сейчас же улегся на его кровать.

Он даже улыбался при мысли,  как будет рвать и метать Анна Галактионовна, э,

плевать,  пусть лопнет!  Правда,  кровать у  Галанца,  вымощенная из  старых

досок,  гнулась и трещала под ним,  да и ноги пришлось согнуть,  но все-таки

лучше,  чем слушать там,  в  номере,  попреки да ругань.  Старик в это время

успел устроиться на  полу,  охая и  покряхтывая.  Он потушил свою лампочку и

долго ворочался на своем жестком ложе.

     — Василий Карпыч, вы спите?

     — А… нет, не сплю… — бормотал впросонках Вася. — А что?

     — Да так… Вот лежу и про клад все думаю.

     — Про какой клад?

     — А на Поцелуихе.

     — И не думай лучше:  ничего не придумаешь.  Отец в землю от этого клада

ушел…

     — Ах,  боже мой, кому ты сказываешь-то, Вася? Ты меня бы спросил лучше,

как это самое дело было… Да. Тебя еще тогда и на свете не было…

     — Рассказывай…

     Пауза.  Старик пошарил рукой по  полу,  угнетенно вздохнул и  сел.  Его

старые глаза через окружавшую ночную темноту глядели вдаль,  далеко,  на то,

что случилось тридцать лет назад. Ах, как все это было давно, и вместе точно

все случилось вчера!

     — Я  тогда в аглецком клубе маркером служил,  -  начал старик,  разводя

руками.  -  Ну,  а «Дрезден» в Конюшенной -  модные номера так назывались. В

«Дрездене» у меня швейцар был знакомый.  Так вот этот швейцар -  Никитой его

звали -  и  приходит ко мне этак с утра,  когда еще господа в номерах спали.

«Григорий,  -  говорит,  -  дело  до  тебя  есть».  «Какая-такая потребность

случилась?» -  говорю я.  «А такая,  -  говорит, — не вдруг и выговоришь…»

Говорит это, а сам смеется. Хорошо. Ну, он и рассказывает: приехали, грит, в

«Дрезден» два господина, не то, чтобы настоящие господа, да и к купцу нельзя

применить.  Заняли, грит, лучший номер и сейчас спать; целые сутки спали. Мы

уж,  грит,  хотели полиции объявлять,  ну,  а  они  в  этот раз и  проснись.

Потребовали самовар,  водки и закуски.  Фициант подает им все в порядке, как

следует порядочным господам,  а они его на смех подняли.  «Ты,  — грит, — за

кого нас принимаешь?» Всю эту номерную закуску назад,  а заказали себе целое

блюдо  телячьих  почек  и  четверть  водки.   «Это,  -  грит,  -  по-нашему,

по-сибирски»… ; Ну,  обнаковенно,  прислуге это  самое дело удивительно,  а

управляющий  даже   сконфузился,   потому   в   «Дрездене»  первые   господа

останавливаются,  а тут сразу такое безобразие.  Однако все исполнили… Что

же ты думал,  они вдвоем целую четверть выпили и целое блюдо почек оплели, а

сами  даже  ни  в  одном глазу.  Люди  как  люди.  Повременили малое место и

заказали обед,  за обедом опять пили всячины, а сами опять ни в одном глазу.

После обеда посылают за  мной,  чтобы я  ложу им  в  оперу достал.  «Как,  -

говорит Никита, — записать прикажете в кассе?» «Граф Кивакта и князь Эншамо*

— так и запиши».  Ну,  Никита добыл им билет,  вечером они поехали.  Там уже

капельдинеры встречают по-своему: ; ваше  сиятельство,  пожалуйте…  Хорошо.

Прослушали они одно действие,  сходили в буфет, а потом и заснули в ложе-то.

Натурально вся публика на них воззрилась… Сейчас капельдинер разбудил их и

говорит:  «Так  и  так,  ваше сиятельство,  никак невозможно,  чтобы спать в

театре». А те ему: «За свои-то деньги нельзя?» «Уж это как вам будет угодно,

а  только начальство…  порядок…»  Тогда они встали и  ушли,  а Никиту на

другой день  опять  в  театр:  откупи нам  эту  самую ложу  на  целый месяц.

Хорошо… Вася, да ты никак спишь?

     ______________

     * Кивакта и Эншамо — названия двух речек в тайге.

 

     — Нет, не сплю… Кто же это такие были?

     — А  ты слушай…  Откупили они ложу в  театре,  а сами опять призывают

Никиту и  прямо подносят чайный стакан водки.  Никита и  в рот этого вина не

брал, да и должность у него такая, чтобы всегда быть в аккурате. «Не могу, -

грит,  -  ваше сиятельство…» «А ежели, — грят, — не можешь, так пошли кого

поумнее себя».  Ну,  один лакеишка выискался было,  а только не вытерпел: на

втором стакане ослабел,  под руки его из номера вывели. А они в амбицию: что

это, грят, у вас за номера такие, ежели удовольствия себе получить нельзя за

свои  деньги?  Одним словом,  куражатся,  и  никакого с  ними  способа.  Вот

Никита-то ; и  пришел ко мне:  выручи,  Григорий.  А  надо тебе сказать,  что

смолоду я  очень был  набалован и  водки принимал до  неистовства -  недаром

Галанцем прозвали.  На Васильевском острову галанцы летами наезжали, ну, так

я  с  ними  хороводился:  никто  супротив них  не  может  устоять касательно

выпивки,  а я даже превосходнее их себя оказывал. Конечно, глупость это наша

одна…  Так за это качество и  прозвали меня Галанцем.  В  праздник нарочно

меня наши водили в гавань,  чтобы галанцев конфузить. Хорошо… Вот Никита и

пришел за  мной,  чтобы я  в  «Дрезден» к  ним  завернул ублаготворить ихних

гостей.  Опять-таки моя глупость была: пошел. Ну, прихожу это в номер и даже

диву дался -  таких два  осетра,  что даже попревосходнее галанцев настоящих

будут. Как два дубовых корабельных бруса… ей-богу!.. Признаться сказать, я

даже этак маленько оторопел,  потому как  сам  ростом не  дошел в  настоящую

меру.  Они поглядели этак на  меня:  «Можешь?»  «Могу,  ваше сиятельство»…

Натурально сейчас чайный стакан водки и  сейчас другой,  а я им:  «Позвольте

третьим закусить»…  То-то глупость…  Как я  третий-то выпил,  тогда один

встал,  подошел ко мне,  обнял и расцеловал.  «Вот это, — грит, — по-нашему,

по-сибирски…» ; А  потом:  «Каков ты есть человек?»  Очень я им понравился.

Который меня целовал, и оказался вашим тятенькой, Карпом Лукичом Полуяновым,

а другой-то Логин Евсеич Недошивин. Золотопромышленники сибирские, известное

дело,  приехали в Питер удовольствие себе сделать,  а куда ни сунутся, везде

им  порядок:  то  нельзя,  это  нельзя,  третье  не  полагается.  Обидно  им

сделалось,  что препятствуют,  значит,  карахтеру;  зачем, грят, мы ехали-то

такую даль?  А мне-то обрадовались, как родному, и сейчас вместо себя в ложу

стали посылать, чтобы досадить кассиру. Ложа дорогая, а я каждый день и сижу

в ней один. Из театра к ним в «Дрезден» и рассказываю все, как и что было…

Очень  довольные были.  Потом  заказали отыскать им  подходящую французинку,

потому как  много были наслышаны об  этой нации.  Денег у  них бугры,  ну  и

чудили… Вася, ты никак совсем спишь?

     — Да нет же… Рассказывай.

     — А на чем я остановился-то?

     — Да на француженке… А клад-то скоро?

     — Погоди, будет и клад…

 

 

                                 III

 

     — С этой французинкой у нас хлопот было весьма достаточно,  — продолжал

в темноте голос Галанца,  — ну, кое-как приспособили. Настоящая французинка,

свою квартиру держала на Малой Морской. Только прихожу я в «Дрезден» к Карпу

Лукичу и докладываюсь:  «Пожалуйте всякое удовольствие получить». А они этак

переглянулись и  смеются…  Дело  было  за  ихним завтраком:  блюдо почек и

четверть на столе,  все по форме. «Кому же, — грят, — ехать?» «Это, — грю, -

вам  ближе знать,  а  французинка готова в  полной форме».  Ну,  посмеялись,

закусили и начали как будто собираться…  Между собой-то перепираются,  а я

стою в дверях и молчу. Только совсем уж собрались, а покойник Логин Евсеич и

говорит:  «Карп Лукич,  знаешь,  что я тебе скажу? Чем к французинке ехать и

беспокоить себя,  удивим лучше Галактиона Павловича…  Он думает,  что мы в

Питере проваландаемся до осени, а мы к нему прямо на именины и подкатим, как

снег на  голову».  Вот  тебе и  французинка,  думаю про себя,  -  всю музыку

испортят.  Тятенька ваш как обрадуется.  «И в самом деле,  — грит, — чего мы

здесь дураков валяем — все нельзя… Удивим Галактиона Павлыча!» Ну, я уж не

стерпел и говорю: «Как же, — говорю, — с французинкой? Она, например, ждет в

полной форме»… «А ты, — грят, — и поезжай к ней, как в театр за нас ездил,

а деньги, что следовает, заплатим: так и скажись — сибирский князь Эншамо».

     — Ха-ха… ловко! Что же ты, ездил… а?

     Пауза.  Галанец в  темноте отплевывается и  тяжело вздыхает.  Вася  еще

громче хохочет.

     — Что же,  действительно ездил…  -  заговорил Галанец,  когда немного

успокоился от благочестивого негодования.  -  Главная причина — опять моя же

глупость была:  пообещали мне всю пару новую,  верхнее пальто, шляпу — одним

словом,  полный костюм от  Корпуса.  Карп-то ; Лукич  разошелся и  часы  свои

золотые на меня нацепил,  а Недошивин перстни свои дал мне.  Ох,  согрешил я

без конца перед господом богом…

     — Что же француженка?

     — Да ничего…  Все одно,  как и наши бабы, только одета чисто, даже до

чрезвычайности  чисто,   и   обращение  имеет  свободное.   Ей   удивительно

посмотреть,  какие такие сибирские князья бывают,  а у меня своя глупость на

уме -  платье-то все у  меня останется…  Ох,  глупость была,  Васенька,  а

теперь вот и  каюсь!  Тьфу…  Приезжаю я от французинки в карете,  а они уж

совсем  и  в  дорогу  собрались.   Посмеялись  надо  мной,   поспросили  про

французинку,  а  потом и  говорят:  «Айда с нами в Сибирь,  Галанец!  Будешь

доволен,  а  ты нам по нраву пришелся»…  Даже подумать хорошенько не дали:

собирайся…  Что же,  думаю,  ежели уж  такая удивительная линия подошла…

Склался я  в полчаса и покатил,  не знаю сам куда.  Дальше своей Ярославской

губернии не бывал,  а  тут на край света…  Все-таки ничего,  думаю,  купцы

богатые,  не оставят.  Признаться сказать, с дороги малым делом чуть-чуть не

воротился:  так и тянет меня в Питер,  и кончено.  Как закрою этак глаза,  и

начнет представляться все:  на Невском огни,  музыка,  швейка одна знакомая,

полковники,  с  которыми на  бильярде играл…  Чем дальше едем,  тем города

мельче и народ совсем убогий живет, а бабы — одно только название, что бабы.

Мне скучно,  а им веселее.  Едут и все Питер ругают… Очень уж это им слово

не понравилось:  «нельзя».  Проплыли мы таким манером по Волге, повернули на

Каму,  а  там уж  по трахту закатили на двух тарантасах.  Объехали эти самые

горы и на сибирскую сторону перевалили…  Чем дальше едем,  тем веселее мои

господа:   «Вот  это  наше  пошло».   Сидят  да  похваливают…   Ну,   тут,

действительно,  и  места начались другие и  народ особенный.  Прямо сказать:

сибирский народ,  варнак.  Переехали Иртыш, катим по степи — и вдруг, братец

ты мой, на одной станции и накрыли Галактиона Павлыча. Значит, сам исправник

Чистый…  Мои благодетели так и охнули:  нарочно из Питера приехали,  чтобы

ему суприз сделать,  а  он и  встрелся.  Даже приуныли совсем.  Исправник-то

расспрашивает их про Питер,  а они на меня показывают. «Вот, — грят, — у нас

Галанец все произошел».  И  опять пить меня заставляют:  надо же  чем-нибудь

удивить Чистого.  А  я  как  примечаю,  что  моим благодетелям даже совестно

против него:  и  из Питера уехали не солоно хлебавши и  его не могли удивить

именинами.  Даже из лица спали,  туманные такие ходят оба и  водку перестали

принимать… Чистый-то сметил, в чем дело, и их же впредь на смех поднимает.

Хоть назад ворочаться, так в ту же пору. Что же ты думаешь, ведь удумали они

штуку…  Хе-хе!.. ; То есть в лучшем виде… Сидим это мы на станции, а Карп

Лукич  похаживает и  говорит:  «Ах,  ты,  сахар  ты  мой,  Галактион Павлыч,

соскучился я по тебе…» Ну,  натурально,  сейчас выпивка.  Что ни слово, то

хлоп да хлоп…  Чистый пьет наряду с  ними,  могутный человек,  а свое дело

помнит:  «Господа,  а  мне  некогда -  через два  дня именинник,  надо домой

поспевать».  «Поспеется,  сахар ты наш,  а  именинник не медведь -  в лес не

уйдет».  И опять рюмка за рюмкой…  Только и народ был:  медведю,  кажется,

столько не выдержать.  И  ведь уделали-таки Галактиона Павлыча…  Пили они,

пили,  неочерпаемое, можно сказать, количество, пока он из настоящего разума

не выступил.  На ногах-то он держится,  а  разуму в ем уж нет.  Помнит одно:

ехать надо,  потому именинник. Когда его нагрузили вполне, сейчас вывели под

руки, усадили в экипаж и пожелали гладкой дороги. Лошади-то и не заложены, а

Карп Лукич на  козлы и  по-ямщичьи ухает,  а  Недошивин дугу с  колокольцами

трясет…  Потеха чистая! Чистый только мычит: «Пшол!..» — ну и, натурально,

заснул.  Дали ему с час поспать, а Карп Лукич опять на козлы, а Недошивин за

дугу…  Тпру!..  Приехали,  ваше скородие.  Ну,  конечно,  Чистый ничего не

понимает.  Вывели его из экипажа,  будто на другую станцию приехали, и опять

пить.  «Мы с тобой,  -  грят, — вместе на именины едем»… Ну, таким манером

двои сутки Чистого из экипажа таскали в  избу,  а из избы в экипаж.  А когда

строк вышел,  тятенька-то ваш разбудили Чистого, шапочку сняли и говорят: «С

ангелом имеем  честь  поздравить,  Галактион Павлыч»…  Ей-богу! ; Что  было

смеху, что ругани… Чистый-то так расстервенился, что мы едва от него тогда

ноги уплели…  Все-таки свое сорвали:  удивили его,  как он  именинником-то

проснулся. Ох, грехи тяжкие, точно все это вчера было, а никого уж и в живых

нет!

     — А клад-то когда будет?

     — Да в свое время и клад.

 

 

                                  IV

 

     — Приехали мы  и  на  место,  Васенька.  Понравилось мне,  как жил Карп

Лукич:  дом -  полная чаша, всего вволю, только птичьего молока недостает. И

все этак на сибирскую руку приспособлено,  не по-расейски, потому как жисть,

значит, вполне привольная. Обзнакомился я со всем и живу себе. Выпал снежок,

зима сибирская завернула,  ну,  мне уж и скучновато стало.  Главная причина:

делать мне нечего.  Известно, нет-нет да и поманит на свою сторону, в Расею.

Хорошо около меня,  да только все чужое… Раз этак около рождества очень уж

я стосковался да и говорю Карпу Лукичу: «Отпустите меня домой, а то без дела

чего же мне слоняться». А они только смеются: «Погоди, Григорий, в некоторое

время ты  мне пригодишься,  а  работа впереди.  У  нас все так:  год на боку

лежим,   да  одну  неделю  за  два  года  работаем».   Конечно,   по-нашему,

по-расейски, ; это даже весьма несообразно,  ну,  да делать нечего, нанялся -

продался.  Прошли святки,  прошла масленая,  а  этак неделе на третьей поста

Карп  Лукич и  говорит,  чтобы я  собирался в  дорогу.  Весь дом  вверх дном

повернули,  точно вот на  войну собираемся.  Целый обоз снарядился с  нами -

значит,  в  разведки поехали.  Хорошо.  Рабочих с нами за пятьдесят человек,

конюхи,  вожаки -  войско,  да и только. Молебен отслужили, все честь честью

справили и  в  путь.  Мамынька ваша провожает нас,  а  сама как река льется,

потому неведомо, когда воротимся. Почитай, весь город сбежался на проводы. Я

в  кошевой вместе  с  Карпом Лукичом еду,  в  том  роде,  как  обережной или

подручный.  Успел за зиму-то к каждой ихней привычке вполне привеситься: они

еще только подумают,  а  я уже сделал.  Едем мы таким родом день,  едем два,

свернули с  трахту на проселок,  а  с  проселка в тайгу:  ни конца,  ни краю

вплоть до китайской границы.  Поехали по тропам,  по приметам… По дороге в

двух местах сделали разведки,  да только попусту.  Гляжу я на Карпа Лукича и

дивуюсь:  совсем другой человек,  а водки даже ни-ни. Такой у него зарок был

положен,  что как на  дело,  так водки ни  капли.  На первых-то разведках мы

позадержались лишнюю неделю,  а тут нас весной накрыло.  Обождали водополь и

поехали дальше верхами,  а на стану караул оставили.  Ну, тут настоящую муку

мы и  приняли:  то гора,  то болото,  а  то и  на горе болото.  Переправа за

переправой,  а  речки  быстрыя да  студеныя…  Всего удивительнее для  меня

оказывали себя лошади:  сколь же умна эта самая скотина! По болоту идет, так

с  кочки на кочку перескакивает,  на гору по камням царапается,  под гору на

хвосте идет -  человеку так  не  сделать,  как  эта самая таежная лошадь.  В

седле-то сидеть страшно, только и глядишь, на который бок половчее упасть, в

случае  чего…  А  каково  такой  лошади под  Карпом Лукичом идти:  четырех

лошадей в  сутки менял.  Ну,  думаю,  по  этаким местам только душу  спасать

ездить…  Приедем на стан -  разогнуться нет возможности.  Чем дальше едем,

горы  выше,  а  в  горах  опять холоднее.  Начали лошади в  болотах вязнуть.

Пришлось их оставить на втором стану с конюхами, а сами пошли пешком. Грузен

был Карп-то Лукич,  не может по болоту идти. Тогда нас на лубках с ним через

болота перетаскивали…  С неделю мы таким манером промаялись,  всю душеньку

вымотали.  Не утерпел я  и спрашиваю Карпа Лукича:  «Куда это мы идем?» А он

мне:  «Клад будем искать…  Слыхал про  Поцелуиху?»  Это  почесть на  самой

китайской границе выходило,  да и Поцелуих считали до десятка речонок -  что

ни речка,  то и Поцелуиха,  а дорога -  пьяный черт ездил. Долго ли, коротко

ли,  доехали мы  до большой горы,  Белок называется.  Карп Лукич и  говорит:

«Здесь будет последний стан».  Начали мы  делать разведки в  разные стороны.

Везде есть знаки на золото, а настоящего дела все-таки нет: нестоящее золото

для работы.  Почесть целое лето мы таким манером прожили в лесу, обносились,

озверели,  на  людей не  стали походить.  Этак раз,  уж  к  осени дело было,

отбились мы  с  Карпом Лукичом от  партии.  От  своего Белка пошли к  другой

дороге,  -  со стану глядеть,  так рукой подать. Мы с Карпом Лукичом да трое

рабочих -  и все тут.  Шли-шли, ; а гора точно от нас уходит дальше. Однако к

вечеру добрели.  Место глухое,  лес -  овчина овчиной. Речка с горы выпала -

опять,  значит,  Поцелуиха. Пошли вниз по речке. Вот тут нам и поблазнило…

Идем этак лесом,  слышу, Карп Лукич кричит: «Стой!» Я-то позади всех плелся,

потому измотался за день.  Подхожу и вижу: стоит Карп Лукич осередь поляны и

руками разводит, а на поляне камни чернеют. «Погли-ко, — говорит, — Галанец,

какие камни-то»… ; Я  приглядел и  даже  этак  обомлел:  на  поляне-то ; все

тумпасы,  да по аршину ростом каждый…  «Это самое место и есть»,  — шепчет

мне Карп Лукич. Сколь же и местечко диковинное издалось, только вот в сказке

рассказать!  А  речонка в  двух шагах,  и  в  ней  такие же  тумпасы,  точно

поросята,  лежат в  воде.  Ударили уж  в  сумерках ширп на  бережку:  золото

оказалось богатимое.  Тут мы и заночевали…  А Карп Лукич всю ночь не спал:

полежит-полежит у огонька и опять пойдет осматривать эти тумпасы, да к речке

— и мне не дал спать. Еще, думаю, утонет… Ах, какое это удивительное место

было!..  Едва дождались утра,  и опять ширп,  по ту сторону речки золото еще

лучше.  По  самой речке взяли пробы -  опять золото.  «Вон он,  клад-то», ; -

шепчет мне  Карп  Лукич,  а  сам  точно  пьяный сделался.  Ну,  поставили мы

разведочные столбы,  накопали ям и  пошли к своему Белку.  По дороге рабочие

затески делали на деревьях, чтобы не заплутаться. Одним словом, все устроили

по форме.  Только, сударь ты мой, едва мы вышли к своему Белку: вот тут она,

наша гора,  совсем на глаза, а пойдем к ней — она точно в сторону отойдет…

Оказия!..  Так мы засветло-то и не могли выйти на стан и заночевали где-то в

болоте. Утром просыпаемся: Белок-то саженях во ста от нас, мы, как кулики, в

болоте мокли целую ночь.  Только пошли мы на Белок уж с другой стороны, а не

с той,  где стан.  В тайге это случается… Хорошо. Пришли на стан, поглядел

Карп Лукич из-под ручки на гору,  где мы были,  и говорит:  «Вон он, клад-то

наш где спрятался»… «Так точно, — говорю я, — Карп Лукич: здесь Белок, тут

болото,  а там гора,  а из горы выпала Поцелуиха с тумпасами». По-настоящему

нам надо было торопиться к лошадям, чтобы загодя выбраться из этих местов, а

Карп Лукич не  утерпел,  еще  раз захотел побывать на  кладовом местечке.  Я

остался на стану, а он повел с собой почитай всю партию. И что бы вы думали,

сударь мой: три дня и три ночи искали они эту речку с полянкой, где мы ширпы

били,  да так и  не нашли…  Темнее ночи воротился Карп Лукич и  только все

спрашивали меня:  «Галанец,  ведь  ты  видел  тумпасы?»  «Точно так-с, ; Карп

Лукич…»  «Хоронится,  -  говорит,  -  от  нас клад-то, ; точно сквозь землю

провалилась полянка с тумпасами».

     Что же  бы вы думали,  сударь мой,  мы ведь так ни с  чем и  выехали из

тайги…  Первая причина -  снега поопасались,  а вторая — весь припас у нас

вышел,  и народ нечем кормить. Ну, приехали домой, Карп Лукич веселый такой:

ждет не  дождется опять поста,  чтобы по  последнему пути на Белок выезжать.

Нанял  рабочих уж  по-настоящему, ; сделал всякую заготовку:  харчи,  одежду,

машину, лошадей — в тайге-то негде взять, всякую малость с собой вези. Опять

поехали на Белок по старой дороге и  всю муку мученическую приняли в  полной

форме.  Это  легко рассказывать-то. ; Ну,  и  опять не  нашли Поцелуихи.  Так

задарма целое  лето  пробродили по  горам  да  по  болотам,  а  домой  опять

воротились ни  с  чем.  Затуманился мой Карп Лукич,  потому как за  два года

шатания по тайге сильно деньгами подшибся. Однако на третью весну опять мы в

поход  собрались…  Где  только можно,  везде  денег  добывали,  а  я  стал

примечать за  Карпом Лукичом так,  что будто он в  исступлении ума делается.

Начал даже заговариваться и  все Поцелуихой этой бредит:  видит ее  во сне и

наяву.  Опять поехали мы в  тайгу и  целое лето задаром прошатались,  и  все

около Белка.  Близко осени было дело,  надо ворочаться домой,  а  Карп Лукич

говорит:  «Помру здесь,  а  найду Поцелуиху»…  Крепкий был человек,  а тут

изняло.  Ходит по стану и бормочет:  «Это Белок -  тут болото… тут гора, с

которой выпала Поцелуиха».  Уж это лето нам и задалось же:  мошки,  комары -

житья нет.  Лошадей поморили,  рабочие ропщут,  а  Карп Лукич все  на  своем

стоит: здесь Белок, там болото, там гора, с которой Поцелуиха выпала. Близко

уж  осени было дело.  Я  в  одной палатке с  Карпом Лукичом жил.  Только раз

просыпаюсь ночью,  а в палатке кто-то плачет.  И так тихонько плачет, совсем

по-ребячьи. ; Достал я огня, гляжу, а это Карп Лукич: сел на постель, ухватил

голову руками да и заливается…  Ах ты,  боже мой,  что же это такое? Я его

утешать,  а он пуще…  Да и меня на сумление навел.  «Скажи мне,  — грит, -

помнишь ты  отлично,  как  все  дело  было,  когда  мы  полянку с  тумпасами

нашли?..» «Даже,  -  говорю,  -  очень превосходно помню; как сейчас, вижу и

полянку,  и тумпасы, и речку, и место, где ширпы мы били». «Да, может, ты, -

грит,  -  ошибся;  обнесло нас,  поблазнило…  Мало ли что в  лесу бывает с

человеком!» «Что вы,  -  говорю,  -  Карп Лукич, спросите рабочих, которые с

нами были…» Конечно, что тут спрашивать: на свои глаза свидетелей не надо,

а просто Карп Лукич начал мешаться в своем разуме.  Тронулся человек… Да и

меня,  признаться,  тоже оторопь взяла:  в  самом-то деле,  не поблазнило ли

тогда нам!..  Ну,  сидим мы на стану под Белком, а уж пошли заморозки — того

гляди,  выпадет первый снежок,  а  тогда в  тайге смерть без смерти.  Лучшие

вожаки плутают,  потому как  все приметы снегом засыплет,  да  и  лес совсем

другим оказывает. А Карп Лукич уперся — не пойду, и кончено тому дело. Уж мы

его уговаривали и так и этак -  приступу нет. Рабочие забунтовали… Ну, тут

и  вышел с  нами  грех.  Ах,  какой тяжкий грех,  Васенька,  случился,  что,

кажется,  и не рассказать!  Одна страсть… Этак утром просыпаемся, выхожу я

из  палатки,  а  кругом бело,  точно  саваном покрыло все…  Саван  и  был.

Господи,  что только тогда у  нас было:  рабочие-то ; совсем озверели и  чуть

Карпа Лукича не убили.  Так с ножами к горлу и приступают…  Известно, тоже

не от ума люди на стену лезут.  Ну,  поругались,  пошумели, забрали все, что

можно,  и  ушли,  а мы с Карпом-то Лукичом вдвоем и остались,  да еще лошадь

заморенная с  нами.  Я  его уговариваю идти домой,  а он свое толмит:  помру

здесь.  А снег-то идет да идет.  Ну,  думаю, пришла наша смертынька с Карпом

Лукичом,  догуляли…  Запасов осталось у  нас  дня  на  три  всего,  как  я

уговорил-таки его идти -  не помню.  Пошли,  а лошадь за нами… И умная это

тварь,  лошадь.  Столь она  умна,  столь умна,  что  вот  только не  скажет:

чувствую,  мол, я, что подвержена я во всем человеку и без вас мне пропасть.

А  партия-то, ; что раньше нас вышла со стану,  на вторые сутки заплуталась в

тайге.  Пошли споры да раздоры:  одни говорят -  туда идти,  другие — совсем

наоборот.  Разбились кучками,  и всяк в свою голову ломит. Ну, таким манером

они почитай все выбились из сил,  да в тайге и перемерзли: кто с голоду, кто

с натуги, других зверь задавил… Ох, незамолимый грех!.. А Карп Лукич свое:

«Хоть бы помереть скорее,  Галанец:  один конец,  а домой и идти не к чему».

Все-таки ; идем  сколько можем,  а  за  нами  лошадь колченогая ковыляет.  Мы

остановимся -  и она встанет.  Когда весь харч вышел,  Карп Лукич и говорит:

«Мы ее приколем»…  Ну, мне это уж против сердца пришло. «Что вы, — говорю,

— сударь, какие вы слова выговариваете, точно на нас и креста нет… Да и не

об этом теперь думать надо: хоть бы господь христианской кончины сподобил, а

вы  лошадь  колоть.  Не  татары мы,  слава  богу…»  В  одном  месте  нашли

замерзлого человека из нашей партии.  Ну,  совсем у смерти… конец… И что

же бы вы думали,  сударь вы мой?  Наша лошадь-то ковыляла за нами,  а  потом

вперед нас  пошла.  И  как  идет:  пойдет,  пойдет и  остановится,  чтобы мы

подошли.  «Ой,  — говорю я Карпу Лукичу, — жилье она чует…» Голод уж очень

донимать нас стал, отощали вконец и только кору осиновую жевали. Только этак

мы  идем за  нашей лошадью,  я  вижу под снегом будто след.  Показываю Карпу

Лукичу,  а он не верит: наваждение, говорит. И что бы вы думали, сударь мой?

Ведь  вывела  она  нас,  эта  самая  лошадь,  прямо  на  партию привела -  к

Недошивину;   храпом  своим  лошадиным  учуяла  живых  людей.  Пришли  мы  к

Недошивину ни живы, ни мертвы, да так нас из тайги и домой отправили, а Карп

Лукич с  этого самого времени замолчали.  До  самой своей смерти ни  единого

словечка не вымолвили;  то ли это с голоду,  то ли с заботы,  или поблазнило

чем,  -  не умею сказать. Имение все разорили, — одним словом, все богатство

по  ветру разнесло…  Вот он  какой,  клад-то, ; на Поцелуихе выдался нам…

Вася, да ты никак спишь?

 

 

                                   V

 

     Когда  Анна  Галактионовна проснулась на  другой день  в  своем номере,

первой ее  мыслью было:  где  Васька?  Положим,  это не  первый раз,  что он

ночевал где-нибудь в бильярдной, — и притом без сапог далеко не уйдешь, — но

все-таки она встревожилась и позвонила.

     — Позовите ко мне Василия Карпыча, — приказала она номерному лакею.

     — Их нет-с…

     — Как нет? Куда он без сапог уйдет?..

     — Так точно…  С нашим маркером ушли-с; ; Галанцем называется,  то есть

маркер. Он им и сапоги приспособил… Надели котомку и ушли…

     — Это интересно, куда они могут уйти…

     — А пошли какой-то клад разыскивать…  Конечно,  не от ума, а только у

старика-то ; деньги  с  собой.   На  смертный  час  готовил,  а  теперь  дело

повернулось на клад…

 

     Через  год  в  одной  из  сибирских газет  было  напечатано коротенькое

известие, что поисковая партия наткнулась в тайге у китайской границы на два

«неизвестных трупа» — очень может быть, что это были старик Галанец и Вася.

ПЕРЛЫ
© 2006 iMama.ru
Контакты: info@imama.ru