У Вас есть чем дополнить сайт?
Присылайте Ваши рецепты, игры, сказки, перлы детей - все, что может пригодиться и будет интересно другим мамам!
Ваше имя, e-mail
Ваше сообщение
СКАЗКИ

Большое собрание сказок для детей всех возрастов. Отечественные и зарубежные авторы, сказки разных народов.

Вольный человек Яшка

 

                                  I

 

     Глубокая осень.  Последний осенний караван «выбежал из камней» только к

8 сентября.  На реке Чусовой «камнями» бурлаки называют горы.  Пониже камней

Чусовая катится уже в  низких берегах.  Скалы и хвойный лес быстро сменяются

самой мирной сельской картиной:  по берегам стелется пестрая скатерть пашен,

заливных лугов  и  редких  перелесков.  Изредка  выглянет глухая  деревушка,

изредка  мелькнет далекая  сельская церковь…  и  опять  глухой  простор на

десятки и сотни верст.

     Выбежав из камней,  караван отдыхал.  Тяжелая бурлацкая работа осталась

позади,  — там, где сдавленная каменными кручами, река бурлила и играла, как

дикий  зверь.  Опасность  плавания  усложнялась  осенними  дождями,  которые

подпирали реку  в  несколько часов  иногда  аршина на  два.  Главным образом

играли безыменные горные речушки;  они стремительно несли в Чусовую дождевую

воду,  что  скатывалась с  гор.  Так  бывает только осенью,  когда земля уже

достаточно пропитается влагой.

     — Теперь будем переваливаться с  плеса на  плес,  как блин по маслу,  -

говорил бурлак Яшка, делая преуморительную рожу.

     — У  тебя  везде масло на  уме,  -  ворчал сплавщик* Лупан,  припоминая

последнюю хватку, когда Яшка напился до зла горя. — Все ищет, где полегче да

где плохо лежит. У непутевого человека и разговор непутевый…

     ______________

     * Лоцман. (Примеч. автора.).

 

     На барке было шестнадцать бурлаков и  в  том числе три бабы.  Собрались

они с  разных сторон:  какие-то ; отбившиеся от  работы заводские мастеровые,

двое  татар из  Казанской губернии;  остальные -  свой  чусовской прибрежный

народ, выросший на сплавах.

     Из  этой  пестрой массы Яшка  выделился сразу,  как  непутевый человек.

Среднего роста,  какой-то ; весь взъерошенный,  кривой на  один глаз -  одним

словом, не настоящий мужик, а так, как мякина в зерне. Особенно страдал Яшка

по части одежды: на нем, кроме пестрядинной рубахи и таких же штанов, ничего

не было. И это в сентябре, когда и холод, и ветер, и холодный осенний дождь.

     — Как же это ты так ошибся одежой-то? — журил его водолив.

     — А вот за работой согреюсь… Который бог вымочит, тот и высушит.

     — Пропил одежу-то?

     Яшка только встряхивал головой и улыбался. Что же, было дело!.. Кто его

знал,  что на реке по ночам так студено будет. Ну, да одежа — дело наживное:

не с одежой жить, а с добрыми людьми.

     Таких молодцов на барке было еще трое,  и все забубенные пьяницы.  Яшка

отличался от  них  только  особенным мужицким балагурством,  которое  иногда

переходило в шутовство. Шутовства-то ему и не прощали. Можно быть и пьяницей

и  забулдыгой,  чем угодно,  но  только не шутом.  А  Яшка не мог утерпеть -

нет-нет, да и выкинет коленце, так что все помирают со смеху.

     — Ах, Яшка, хрен тебе в голову!.. Ну и Яшка!

     На третий день сплава,  когда барка бежала еще в  камнях,  Яшка чуть не

подрался.

     Дело было так.

     Ранним  утром  барка  бежала  мимо  лесистого  берега.  Бурлаки  стояли

сумрачные,  озябшие,  озлобленные.  С  реки так и поддавало холодным осенним

туманом.  Яшка стоял у потеси вместе с другими и корчился, как грешная душа.

Вдруг он прищурил зрячий глаз и жалостливым голосом проговорил:

     — Эх, кабы ружье!..

     — А что, Яша?

     — Да вот жаркое-то как насвистывает…

     В лесу действительно перекликались рябчики.

     — И  вкусен  теперешний осенний рябчик,  -  объяснял Яшка.  -  Ишь  как

выделывает,  шельмец!..  Рраз!..  -  и  жаркое.  Нет  лучше  этого  осеннего

рябчика… Падает убитый с дерева, так кожа у него от жира лопается.

     — Да ты охотник, что ли, непутевая голова?

     — Случалось… Лет с двадцать ружьишком промышлял.

     — Куда же ты его дел, ружье-то?..

     Яшка хотел объяснить, но его предупредил какой-то шутник:

     — Да он его пропил, ружье-то…

     — Я? Пропил?..

     Яшка вдруг обиделся,  и  это послужило потехой для всей барки.  Так мог

сделать только непутевый человек.  Настоящий мужик и вида не показал бы, что

его задели за живое, а Яшка выдал себя головой.

     — Ах,  Яша,  Яша,  зачем же это ты ружье-то пропил?  — притворно жалели

его.  -  Вот  теперь  и  стой  у  потеси…  Ел  бы  жареных рябчиков,  кабы

ружье-то… Ах, Яша, Яша!..

     — Ничего вы не понимаете,  черти!  -  ругался Яшка. — Едал я этих самых

рябчиков достаточно. И глухарей, и уток, и косачей — сколько даже угодно.

     Слово  за  слово -  и  дело  кончилось дракой.  Яшку  едва  оттащили от

большого, здоровенного бурлака, в которого он вцепился, точно кошка.

 

 

                                 II

 

     Слышу я всю эту перебранку.  Вглядываюсь в лицо Яшки и вдруг припоминаю

такой  же  ненастный осенний день  в  горах,  ночлег в  охотничьем балагане,

неожиданное появление глухой ночью  охотника-промышленника… ; Это  был  он,

Яшка! Как это я не узнал его сразу?.. А между тем лицо у Яшки принадлежало к

числу тех лиц, которые трудно забыть.

     Впрочем,  наша встреча происходила ночью,  а  ранним осенним утром Яшка

уже ушел на промысел.  На расстоянии пяти-шести лет таких встреч -  сотни, и

можно забыть даже самое заметное лицо.

     Да и Яшка сильно постарел,  как-то весь вылинял,  совсем подходил к тем

пропащим людям, из каких составляются бурлацкие ватаги.

     Непонятно было  одно:  как  Яшка,  вольный человек,  охотник,  попал  в

бурлацкую неволю?

     — А  ты меня не признаешь?  -  обратился я к нему,  когда Яшка грелся у

огонька, горевшего посреди барки на особом очаге.

     Яшка  равнодушно посмотрел на  меня своим единственным глазом,  почесал

затылок и проговорил:

     — Как будто и не припомню этакого барина…

     — А  как-то ; на  Белой  горе  вот  так  же  осенью  ночевали  вместе  в

балагане?.. Ты за рябчиками ходил…

     Яшкино лицо точно просветлело.

     — А  ведь точно…  -  заговорил он  как-то особенно быстро.  -  Ах ты,

братец ты мой!..  Еще у вас тогда собачка рыженькая была,  на переднюю ножку

припадала?  Вот-вот… ; У меня тогда тоже собака,  Куфта,  была — аккуратный

песик!  Вот  как глухарей по  осеням на  листвени облаивала…  спелую белку

искала!.. И на медведя хаживала!..

     Эти воспоминания были прерваны новым взрывом досады:

     — А  вот  привел  господь  бурлачины отведать,  барин!..  Самый  пустой

народ…  «Ружье,  говорят,  пропил», а того не понимают, галманы, что такое

ружье.  Разве его можно пропивать?.. Нет, прямые подлецы они, барин, вот это

самое бурлачье. Пропил!.. Варнаки!..

     Оглядевшись кругом, Яшка прибавил вполголоса:

     — Ружьецо-то ; у  меня  скапутилось…  Да.  Пошел  по  первому снегу за

оленями; выследил одного, подкрался — трах!.. казенник* и вырвало. Лучше бы,

кажется,  руку оторвало…  Какой я человек без ружья? Хуже меня нет. Уж я и

поправлять его отдавал, ружье-то, денег на поправку стравил видимо-невидимо,

а толку не вышло.  Мастеришки плохие и вконец извели. Вот я и подумал сплыть

на  караване до  Перми:  зароблю** восемь целковых да там и  цапну новенькую

орудию.

     ______________

     * Казенник -  большой железный винт, который вставляется в заднюю часть

ружейного ствола.

     ** Зароблю — заработаю. Таков говор в Пермском крае. (Примеч. автора.).

 

     Последние слова  Яшка  проговорил с  каким-то ; особенным вкусом и  даже

закрыл глаза, предвкушая удовольствие.

     Ружье для него составляло все,  и  он вынашивал мысль о нем,  вероятно,

целую зиму.  Добыть новое ружье было для него большою задачей: он знал, что,

добыв ружье, бросит бурлацкое дело и опять станет вольным человеком.

     Эта встреча доставила мне много удовольствия,  хотя водолив, в балагане

которого я  скрывался на  ночь от  холода,  и  косился на Яшку,  когда тот с

охотничьим простодушием расположился «чаевать» со мною.

     — Разве   они   што   понимают?    -    объяснял   Яшка   с   некоторой

снисходительностью.  -  Так,  темный народ… Конечно, я на барке-то «пришей

хвост кобыле»,  а поглядели бы на меня в лесу.  Ну-ка, попробуй!.. Ты десять

раз мимо прошел,  а  Яшка уж нашел.  По лесу-то я барином хожу…  Хочу -  у

огонька буду сидеть,  хочу — завалюсь спать. Разве они это могут понимать?..

Яшка — вольная птица… Вот только бы господь сподобил касательно ружья!..

     Мне  очень  хотелось  приютить Яшку  около  себя,  но  это  оказывалось

невозможным — третьего места в балагане не было.

     Вечером я  укладывался,  и мне тяжело было думать,  что я лежу в сухе и

тепле, а Яшка корчится около огонька…

     — Ведь не я  один колею,  -  объяснил Яшка.  -  Конечно,  они варнаки и

ничего не понимают, а только все же человеки…

 

 

                                 III

 

     Это  была  ужасная  ночь…  Я  проснулся от  какого-то ; пронизывающего

холода.  Часы показывали три.  По скрипу потесей,  бултыхавших воду с  таким

тяжелым шумом,  точно ее разгребала какая-то огромная лапа,  я заключил, что

барка плывет.  В  камнях на  ночь останавливали барку -  делали «хватку»,  а

теперь  барка  плыла,   потому  что,   кроме  мелей,  никакой  опасности  не

предвиделось.  Работы было  меньше,  и  бурлаки разделились на  две  смены -

дневную и ночную.

     Когда я вышел из своего балагана,  меня поразила открывшаяся картина. В

воздухе тихо кружились хлопья мокрого снега…  Вся барка была покрыта слоем

этого снега по крайней мере на вершок.  Кое-где слабо мерещились мокрые тени

работавших  у  потесей  бурлаков.   Картина  получалась  ужасная.  Некоторые

кутались в мокрые рогожки, а большинство стояло без всякого прикрытия.

     Царило мертвое молчание.  Оно  приходилось как  нельзя больше под стать

этой картине холодной смерти.  Мне казалось,  что наша барка плывет именно в

каком-то ; мертвом  царстве.   Сплавщик  Лупан,  седой  важеватый*  старик  с

окладистой бородой,  сидел  на  своей скамеечке на  задней палубе и  отдавал

приказания молча, движением руки, точно и он боялся нарушить мертвую тишину.

     ______________

     * Важеватый — внушительной, солидной внешности.

 

     — А где Яшка? — спросил я водолива, отливавшего воду.

     Он,  тоже  молча,  мотнул  головой на  кладку  медных полос  -  «штык»,

проходивших поленницей посредине барочного дна от  носа до кормы.  Я  понял,

что водолив не забрался в  балаган из совести и  мокнул под снегом вместе со

всеми остальными.  Потому же и Лупан оставался на своей скамейке.  Сказалось

без  слов то  артельное чувство,  которое из  разношерстной бурлацкой ватаги

делало одну дружную семью.

     Яшка спал под мокрой рогожкой,  покрытой снегом.  Из-под нее поднимался

только пар. Он устроился прямо на медных штыках, перевязанных по шести штук,

так  что через свою рогожку должен был чувствовать каждое ребро медной штыки

и все узлы жестких веревок.  Другие бурлаки забрались под палубы,  -  там по

крайней мере не заносило снегом,  — но вольный человек Яшка привык проводить

целые недели на открытом воздухе, а зимой и прямо спать в снегу.

     Я  прислушался,  -  из-под ; рогожки  слышалось ровное  дыхание  спящего

человека.

     Я  присел к огню и долго смотрел кругом.  Никогда еще пламя не казалось

мне таким красивым,  как именно сейчас,  когда оно боролось с  этой влажной,

тяжелой тьмой. В такие ночи можно понять и все то неизмеримое значение огня,

о  котором как-то совсем забываешь,  сидя в  теплой комнате.  Какая страшная

ночь покрывала бы  человечество,  если бы не было огня!  Недаром Яшка до сих

пор считает грехом плюнуть на костер.  Вот и  теперь он устроился на штыках,

наверно, только потому, чтобы быть поближе к огоньку.

     — Шли бы  вы,  барин,  к  себе в  балаган,  -  посоветовал мне водолив,

подкидывая на  очаг несколько мокрых поленьев.  -  Дело-то ваше непривычное:

как раз лихоманка ухватит, а то и паралик расшибет.

     Признаться сказать,  мне  было совестно уходить в  свой балаган,  когда

другие мокли на палубах,  но оставаться с  ними было не под силу.  Ушел я  в

балаган,  кое-как сгороженный из  досок,  рогож и  еловой коры,  -  на  свою

жесткую постель из  наворованного на  берегу сена.  Я  долго прислушивался к

мертвой тишине, пока не заснул тревожным сном.

 

 

                                 IV

 

     Проснулся я поздно,  -  проснулся от страшного шума,  происходившего на

барке. Первая мысль была, что барка тонет. Я выскочил из балагана и замер от

изумления. Происходило что-то невероятное до последней степени…

     Над  баркой  с  гоготанием тяжело  кружились дикие  гуси.  Обессилевшая

птица, застигнутая ранним снегом, падала в реку. До десятка гусей с какой-то

отчаянной  решимостью  сели  прямо  на  барку.   Последнее  было  тем  более

удивительно, что дикий гусь — очень осторожная птица и не подпустит охотника

на несколько выстрелов.

     — Лови, робя, бей!.. — галдели бурлаки, гоняясь за обессилевшей птицей.

     Работа была  брошена,  и  на  барке происходила настоящая свалка.  Меня

поразил отчаянный вопль Яшки, который бегал по барке, как сумасшедший.

     — Братцы!..  Родимые  мои!..  Што  вы  делаете?..  Ах,  варнаки…  ах,

подлецы!..  Братцы,  миленькие,  не  троньте божью  тварь!..  Разе  можно ее

трогать в  этакое время?..  Очумели вы,  галманы отчаянные!..  Креста на вас

нет, на отчаянных… Ах, братцы, грешно! Вот как грешно!..

     Проворнее всех  оказалась одна из  баб.  Она  поймала уже  двух гусей и

лежала на них пластом. Яшка накинулся на нее и отнял помятую, обезумевшую от

ужаса птицу.

     — Што  ты  делаешь-то, ; дурья голова?..  Вот я  тебя расчешу…  Право,

отчаянные варнаки!.. Братцы!.. Черти!..

     Яшка ругался,  как остервенелый,  и в то же время гладил отнятых у бабы

гусей. Бурлаки смутились, и некоторые уже выпустили пойманную птицу.

     — А  сам-то небось стреляешь всякую птицу,  ярыга!  -  ответно ругалась

обиженная баба. — Сбесился, деревянный черт!..

     — И стреляю,  дура-баба… ; да!  -  орал Яшка, закипая новой яростью. -

Только не на перелетах…  Я вольную птицу бью, которая в полной силе, а эта

замерзлая.  Вот ты бурчишь,  дура-баба, а того не знаешь, что убить человека

грешно,  а  за  убитого  странника  вдесятеро  взыщется.  Так  и  с  птичкой

перелетной…  Нажралась бы ты этой гусятины и околела бы сама.  Одно слово:

дура!..  Птичка-то к нам насела,  дескать:  «Дадут передохнуть,  а может,  и

накормят»,  — а ты навалилась на нее как жернов. В другое-то время разве она

подпустила бы тебя, дуру?..

     — В  самом  деле,  братцы,  не  троньте божью  птицу!  -  поддержал уже

хрипевшего от  волнения и  крика Яшку старый сплавщик Лупан.  -  Нехорошо!..

Пусть передохнет,  а потом сама улетит, куда ей произволение. Яшка-то правду

говорит…

     — Да ведь это харч, — нерешительно заявил один голос из сбившейся кучки

бурлаков. — Такое бы варево заварили, Лупан Степаныч!..

     — А ты,  оболдуй,  слушай ухом,  а не брюхом!.. Яшка-то всех умнее себя

обозначил. Да!.. Он уж это дело знает.

     — Ах,  боже  мой,  да  ведь грех-то ; какой!  -  умиленно повторял Яшка,

обращаясь ко всем вообще.  -  Вон какая смирная птичка…  Сама в руки идет.

Только вот не говорит:  «Устала,  мол,  я,  притомилась, иззябла…» А вы ее

бить!..

     Выбившийся из  сил  гусиный косяк теперь покрывал Чусовую,  точно живой

снег.  Гуси  не  сторожились больше своего страшного врага -  человека.  Те,

которые попали на  барку,  успели отдохнуть и  торжественно были  спущены на

воду к призывно гоготавшим товарищам.

     Яшка торжествовал и даже перекрестился, спуская последнего гуся.

     — Будто еще должен один быть?  -  думал он вслух, оглядывая недоверчиво

толпу бурлаков.

     — Все тут, Яшка…

     — Ну, и слава богу!.. Спасибо, братцы!

     А снег все валил. Вода казалась такой темной в этих побелевших берегах.

Где-то вдали смутно обрисовывались деревенские стройки.

     — Эй, будет валандаться попусту! — скомандовал сплавщик. — Держи нос-от

направо…

     Потеси лениво забултыхались в воде.  Гусиный косяк сгрудился и стройной

массой с гусиной важностью отплыл к противоположному берегу,  провожая барку

своим гоготаньем.

     — Правильная птица! — заметил Яшка, провожая глазами удалявшийся от нас

косяк.  -  Умнее ее нет…  И живет парами, по-божески. Не то что, например,

косач…

     Почесав затылок, Яшка прибавил совсем другим тоном:

     — Эх,  ежели бы вот таких гуськов десяточек,  был бы Яшка с ружьем и не

колел бы, как пес! В Перми бы продал по целковому за штуку…

 

 

                                  V

 

     Вечером мы вместе пили чай в  балагане -  я,  водолив и  Яшка.  На Яшке

мокрая рубаха дымилась от пара. Он с каким-то ожесточением пил одну чашку за

другой, вернее, не пил, а глотал. Это опять был жалкий Яшка.

     — Тебя не знобит? — спрашивал я.

     — Нет,  зачем знобить?.. Вот ежели бы мокрый-то я у огня начал греться,

ну, тогда пропасть.

     Напившись чаю и поблагодарив, Яшка поднялся.

     — Ну, теперь пойду на свою перину, барин…

     Взглянув  на  изголовье  постели,  на  которой  отдыхал  водолив,  Яшка

укоризненно покачал головой:

     — Эх,  Павел Евстратыч!.. То-то я давеча не досчитался одного гуська…

Где у тебя совесть-то?..

     — Ну, ну, подержи язык за зубами.

     — Я-то подержу, а тебе отрыгнется этот гусь…

     Из-под изголовья высовывался гусиный хвост.

     — Да ведь я его не ловил!  -  оправдывался водолив.  — Сам он забежал в

балаган. Ну, я его и пожалел: приколол.

     — У волка в зубе Егорий дал?.. Эх, Павел Евстратыч, нехорошо… Вот как

нехорошо!

 

ПЕРЛЫ
© 2006 iMama.ru
Контакты: info@imama.ru