У Вас есть чем дополнить сайт?
Присылайте Ваши рецепты, игры, сказки, перлы детей - все, что может пригодиться и будет интересно другим мамам!
Ваше имя, e-mail
Ваше сообщение
СКАЗКИ

Большое собрание сказок для детей всех возрастов. Отечественные и зарубежные авторы, сказки разных народов.

В болоте

Из записок охотника

 

На   Урале  есть  целый  ряд  заросших  озер.   Если  смотреть  на  них

откуда-нибудь с  возвышенности,  можно  отлично видеть сохранившийся уровень

воды, линию берега, острова. Замечательно то, что образовавшиеся торфянины и

болота  сохранили  прежний  водяной  уровень,   тогда  как   обыкновенно  он

понижается в виде широких ложбин и неправильной формы ям.

     Ходить по  такому заросшему озеру  опасно;  почва так  и  колышется под

ногами,   точно  идешь  по   натянутому  полотну;   в   других  местах  нога

проваливается совсем,  а  кое-где ; еще  сохранились  полузатянутые осокой  и

лапушником  глубокие  озерные  «окна»,  которые  даже  не  замерзают  зимой.

Растительность на  таких мертвых озерах совершенно особенная,  тоже какая-то

мертвая:  жесткая осока,  ситник,  белоус,  мхи  и  разнообразный кустарник,

начиная  со  смородины по  краям  и  кончая  вербой.  Особенно  замечательны

болотные сосны и березы,  по которым сразу узнаешь настоящее болото: деревья

здесь превращаются в  жалких карликов,  точно золотушные дети,  а  между тем

таким карликам бывает иногда лет  за  сто.  Болотная дичь любит эти  мертвые

места  и  плодится здесь во  множестве,  тем  более что  есть  такие болота,

которые решительно летом недоступны охотникам.

     Раз  утром  в  конце июля  я  долго бродил с  собакой по  берегу такого

болота, еще находившегося в периоде зарастания: торфяной слой залег всего на

глубине  полуаршина,  а  поверхность  представлялась редким  кочкарником,  с

водяными просветами.  Под  водой  отчетливо можно  было  рассмотреть пестрый

ковер прошлогодних водорослей, точно дно было выложено деревянной коричневой

мозаикой. В девять часов уже сильно парило. Небо было совершенно безоблачно,

и от болота поднимались тяжелые испарения. Становилось просто душно, и время

было подумать об  отдыхе;  собака тоже устала и  смотрела на  расстилавшееся

болото ленивыми глазами, опустив хвост. Недалеко высилась каменистая горка с

сосновой гривкой наверху и  зеленой опушкой из рябин внизу;  я  направился к

ней, чтобы отдохнуть где-нибудь в тени у ключика.

     Я забыл упомянуть о страшном враге,  который гнал нас из болота сильнее

солнечного зноя;  этот враг -  болотный комар и какая-то мошка,  бессовестно

лезшая в рот, в нос и даже в уши. Приходилось постоянно отмахиваться, причем

враг  исчезал,  как  дым,  а  лицо,  руки и  шея  начинали просто пухнуть от

бесчисленных укушений.  Люди  с  чувствительной кожей иногда возвращаются из

такого болота с  совершенно вздутыми лицами,  так  что даже глаза заплывают,

но,  конечно,  привычка  и  некоторая  опытность  предохраняют несколько  от

подобных превращений.  Шлепая по болоту, я думал с особенным удовольствием о

разведенном огоньке-куреве, который разгонит болотных разбойников, но в этот

момент собака глухо заворчала, предупреждая о присутствии чужого человека.

     В десяти шагах от меня,  по колено в воде,  стояла низенькая старушка с

глубоко надвинутым желтым платочком на голове; в подоле желтого сарафана она

держала пучки какой-то желтоватой болотной травы.

     «Какая-нибудь деревенская знахарка…» — мелькнуло у меня в голове.

     — Бабушка, где здесь найти ключик? — спросил я, подходя к старушке.

     — А  вот сейчас под горкой,  милый…  вон черемуха где,  -  приветливо

ответила знахарка, нагибаясь за новой травкой.

     — Спасибо, бабушка… Травку собираешь?

     — Травку, барин, травку… хорошую травку.

     Я поплелся вперед к указанному месту, но старуха меня остановила.

     — А  там,  барин,  у  ключика-то, ; у меня внучка махонькая покинута,  -

предупреждала она,  заслоняя морщинистое,  высохшее лицо от солнца рукой.  -

Вот песик-то твой не напугал бы…

     — Хорошо, бабушка, не испугаем.

     — Спит она, внучка-то…

     Под кустом черемухи я  действительно нашел и  ключик и  спавшую внучку.

Место было прелестное,  но можно было пройти в двух шагах, не заметив его. В

глубине сцены высился скалистый гребень,  обросший молодым сосняком, а ближе

к воде тянулась опушка из черемухи, рябины и тальника. Нужно было раздвинуть

ветви низкой черемухи, чтобы попасть на неправильной формы лужайку, поросшую

густой зеленой травой.  Ближе к  болоту,  где сочился из земли светлый,  как

горный хрусталь,  ключик, была сделана даже ямка в песке и обложена по краям

пестрыми камешками. Очевидно, старушка-знахарка частенько бывает здесь.

     Найти спавшую девочку было тоже довольно трудно,  хотя она  спала почти

совсем на виду,  в  тени той самой черемухи,  на которую указывала старушка.

Это  была совсем еще  маленькая девочка,  лет  четырех;  она  спала прямо на

траве,  покрытая поношенным ситцевым фартуком,  из-под которого выставлялись

только босые ножки, покрытые грязью и царапинами.

     Устроить курево было делом минуты, и скоро едкий соломенный дым потянул

кверху  столбом,  потому  что  день  был  безветренный и  воздух  стоял,  не

шелохнувшись. Я с наслаждением напился ключевой воды, умылся и, не торопясь,

принялся готовить охотничий завтрак из убитых куликов.

     — Дай-ка я тебе,  барин,  сама изжарю пташек-то… — проговорил за мной

голос знахарки.

     Я   даже   вздрогнул   от   неожиданности,   и   сконфуженная   собака,

прокараулившая подкравшуюся старуху,  зарычала не на шутку и  долго не могла

успокоиться. Теперь я вспомнил, что я давеча совсем не заметил старухи, хотя

она бродила по совершенно открытому месту и в момент встречи,  как и теперь,

точно  выросла из  земли.  Признаюсь,  меня  всегда  пугают эти  неожиданные

молчаливые появления,  вырастающие из  земли,  как  тени,  и  я  каждый  раз

несколько времени  испытываю неприятное чувство человека,  который бродит  в

темноте и неожиданно наталкивается на совсем незнакомые предметы.

     Пока  я  передумывал все  это,  знахарка  с  каким-то ; ласковым шепотом

выложила собранную траву  около спавшей внучки,  а  потом принялась за  моих

куликов;  она,  очевидно,  умела обращаться с  этой  дичью,  хотя  крестьяне

болотной дичи сами никогда не едят,  считая ее поганой.  Меня заинтересовало

это обстоятельство.

     — Бабушка, ты это где научилась куликов-то жарить? — спросил я, вынимая

еще двух на ее пай.

     — Нет,  барин,  я не ем… никакого мяса не ем, — отказалась старушка и

как-то печально улыбнулась.  — А где я научилась куликов-то жарить… Старая

я, барин, больно старая. Мало ли чего знаю… Да, старая, даже на што комары

— и те не едят.  Тебя вот как накрасили, а меня не едят, потому и комар свой

вкус знает: одно — старое, другое — молодое…

     Знахарка опять улыбнулась и, не торопясь, принялась завертывать куликов

в широкие листья какой-то травы,  а потом зарыла их в золу.  Я рассмотрел ее

подробно только теперь.  Сгорбленная,  но  еще  бодрая,  она  была  одета  в

поношенный темный ситцевый сарафан и такую же рубашку; большой темный платок

покрывал голову вместе с  загорелой морщинистой шеей.  Ноги  были  босы,  со

следами болотной тины. Сморщенное лицо смотрело ласковыми, светлыми глазами,

сохранившими еще таившуюся в них искру жизни;  когда-то это лицо,  вероятно,

было  очень  красиво,   потому  что  и  теперь  еще  не  утратило  известной

приятности,  особенно  когда  старушка  улыбалась такой  хорошей,  спокойной

улыбкой.  Очевидно,  она  умела водиться с  господами и  держала себя с  тем

ласковым достоинством,  с  каким умеют обходиться заслуженные старушки-няни.

Обыкновенные  деревенские  старухи  как-то  ; дичатся  незнакомого  барина  и

постоянно охают и стонут или ворчат.

     — Какую это ты,  бабушка,  травку собирала в болоте? — спросил я, когда

кулики были уже готовы.

     — Травку-то?.. А хорошая, божья травка… Петров-Крест прозывается.

     Старушка  принесла  несколько  стебельков и  подала  мне;  Петров-Крест

походил на ландыш,  только был длиннее и  имел мясистый белый корень в форме

раздвинутых пальцев.

     — Почему эта травка Петровым-Крестом называется? — спросил я, продолжая

рассматривать отдельные стебельки.

     Старушка выбрала один стебель,  повернула его  вверх корешком и  подала

мне:  корешок  имел  неправильную форму  креста.  Дальнейших  объяснений  не

требовалось.

     — Для чего же тебе эта травка?

     — А  хорошая  травка,   барин,   пользительная…  помогает  во  многих

болестях:  когда к сердцу подкатит,  поясницу ломит,  от головы…  От всего

пользует…

     — Одну эту травку собираешь или еще и другие?

     — И другие травы собираю, которые на пользу… Помогаю, кто попросит…

Есть больно хорошие травки, барин. Ах, какие травы есть!..

     Старушка благочестиво покачала головой и тяжело вздохнула.

     Старуха сидела на  самом  припеке и  жевала какую-то ; корочку,  которую

прикрывала ситцевым платочком;  зубы у ней были еще крепкие,  так что слышно

было,  как она смело разгрызала сухие места.  Моя собака,  прищурившись, все

время  следила за  ней  и  несколько раз  переводила глаза  на  меня,  точно

спрашивая,  как  ей  быть.  Курево дымилось по-прежнему; ; под кустами черной

смородины толклись столбом  комары,  в  траве  стрекотали какие-то ; козявки,

где-то ; далеко перекликались журавли.  Летний зной все наливался,  и  даже в

тени  не  было спасения -  из  кустов так  и  несло тяжелой,  теплой струей,

бросавшей в пот.  Я надеялся уснуть, чтобы переждать самое жаркое время дня,

но все попытки в этом направлении кончились полной неудачей,  и в результате

получилось чувство  какого-то ; расслабления,  точно  после  жаркой  бани.  А

старушка все сидела,  вытянув вперед ноги,  и не думала уходить с солнечного

припека.

     — Бабушка, ты изжаришься на солнышке! — проговорил я наконец, чувствуя,

как  мне  самому делается жарче  при  взгляде не  эту  жарившуюся на  солнце

старуху.

     — Нет,  милушка,  я рада солнышку-то… ; люблю его. Кровь-то старая, не

греет,  а солнышком-то ее и разгоняет: все бы вот так-то сидела… хорошо…

Больно я  люблю  это  солнышко,  милушка,  ждешь  не  дождешься его  зиму-то

зимскую,  а как солнышко начало пригревать -  я все по лесу брожу, по лугам,

по болотам.  Дотоль буду ходить,  поколь тела своего не изношу… На что оно

мне теперь? Будет уж, пожила, погрешила…

     — Да какие у тебя и грехи, бабушка… Так, пустяки какие-нибудь?

     Старушка пытливо посмотрела на меня и тяжело-тяжело вздохнула.

     В  это время проснулась спавшая девочка;  завидев чужого человека,  она

сделала  серьезное  лицо  и  вопросительно посмотрела на  бабушку.  Это  был

прехорошенький  ребенок  -   круглолицая,   с  синими  глазками  и  льняными

волосиками,  с  румянцем  во  всю  щеку,  с  таким  детски-серьезным складом

пухленького ротика и светлым,  чистым взглядом,  каким умеют смотреть только

дети.  В  крестьянской среде редко встречаются очень красивые дети,  и  я  с

особенным удовольствием рассматривал маленькую внучку.

     — Красавица будет, — проговорил я как-то невольно.

     Старушка вдруг нахмурилась и как-то ворчливо заговорила:

     — Ох,  милушка,  не  нужно это слово говорить…  неладно ты  сказал…

нехорошее это слово, барин.

     — Как нехорошее?

     — Да  уж  так,  видно…  Танюшка,  милушка,  что ты  так воззрилась на

барина-то? ; Барин хороший… Хошь поесть-то? На-ка вот, дитятко, у мене тебе

припасено было…

     Старушка достала спрятанный под кустом узелок и  вынула из  него ломоть

белого хлеба;  девочка следила за ней с заспанной блаженной улыбкой и крепко

ухватилась за ломоть обеими ручонками.

     — Что же я нехорошее такое сказал?  -  допрашивал я,  когда кусок хлеба

был съеден и  Таня опять успела заснуть.  -  Вот и  в  песнях про красоту-то

поют…

     — Ах,  милушка,  милушка…  Погибель эта  самая  красота нашему брату,

бабе…  да!  Ты думаешь,  я всегда такая-то была: сморщенная, да желтая, да

старая?..  Ох,  нет,  милушка!  Красивая была в девках,  а замуж вышла — еще

краше стала.  По  шестнадцатому годку замуж-то ; вышла,  так оно было из чего

хорошеть-то… ; В  Березовском заводе  тогда  мы  жили,  настоящие,  значит,

березовские были,  а в те времена,  ух,  как строго было… Казенные были, а

тут начальство сторожит,  потому и с начальства тоже спрашивали.  Давно это,

милушка,  было,  тогда еще тебя и  в  помине-то ; не завелось,  -  ну,  вот и

присылают к  нам в Березовск одного начальника,  Павла Лександрыча…  А как

прислали его,  народ  весьма взвыл,  волком взвыл,  потому больно строг  был

Павел-то ; Лександрыч Из  немцев он;  ну,  и  все  требовать зачал,  чтобы по

закону,  а  тогдашние-то ; порядки хуже  смерти были…  Да  и  работа эта  в

Березовске на промыслах была самая проклятущая: золото добывали по шахтам, в

земле,  милушка,  робили,  как черви землю-то точили… Тяжелая была работа,

ну, а начальство требует, а чуть что — сейчас палками… Нынче уж этого нет,

а  прежде у  нас  на  промыслах за  все  палками мужиков колотили.  Павел-то

Лександрыч больно  уж  донял  тогда  весь  Березовск:  и  работою  и  своими

порядками…  Пробовали его подкупать, как других начальников, так куда тебе

— приступу  нет.   Просто  бедовенная  беда,   народу-то ; по  приискам  тыщи

приколотились -  все забедовали…  И  раньше начальство было,  и взятки оно

брало,  сколько хотело,  и  вообще действовало не по закону,  а  жилось куда

легче, чем при Павле Лександрыче; а он все по закону делал…

     Да вот поди ж ты…  и человек он был все-таки, ; надо сознаться,  очень

хороший,  дай ему,  господи,  царство небесное!  — жалобным голосом вставила

старушка. — Давно уж его нет в живности-то… Работой он томил народ больно.

Помаялись-помаялись наши мужики,  а ведь тогда по-военному все было -  везде

солдаты  стояли,  казаки.  Ну,  старики,  которые  промеж  себя  поговорили,

посоветовались и вырешили,  что надо выручать мир, потому всем петля на шею.

Избился народ-то, а Павел-то Лександрыч все нажимает, все нажимает…

     А  я  тогда  молода  была,  совсем  глупа,  -  совершенно другим  тоном

заговорила старушка, мешая угольки в куреве. — Ну, известно, ничего этого не

понимаю…  Старики так  промеж себя говорят,  а  нам какое дело?  Баб разве

спрашивают в  этакие дела мешаться?  А тут и до меня дошла очередь…  Был у

меня дедушка,  совсем древний старик,  под сто годов ему было, и разумом уже

начал он  мешаться и  все больше с  ребятишками возился.  Вот этот дедушка и

говорит мне:  «Матушка,  ты бы хоть ягоды продавала либо грибы…  Наши бабы

таскают к Павлу Лександрычу, и ты бы с ними». «Штой-то, — говорю, — дедушка,

учить меня, у меня свой муж есть».

     Прошло так малое время,  он  опять свое,  я  к  мужу.  Тот из  лица так

выступил да и сказал только всего:  «Дедушке больше нашего с тобой знать»…

Бабенка я в те поры была совсем молодая, бойкая на речах; ну, думаю, коли вы

так,  буду,  мол,  ягоды продавать.  И точно, наберу круженьку земляники и к

Павлу Лександрычу снесу,  -  он сам любил ягоды покупать у  баб.  Ну,  таким

манером покупал у  меня  ягоды  и  деньги платил,  супротив других баб  даже

больше платил и все наказывал чаще носить…  Гляжу я, стал Павел Лександрыч

со  мной  заговаривать,   слово  за  слово,  а  сам  таково  крепко  в  меня

всматривается.  Глупое место было:  мне бы  бежать,  а  мне это даже приятно

было…  Ей-богу, ; от  глупости больше!..  Потом зачал он меня пощипывать да

заигрывать,  а я бросила с ягодами к нему ходить.  Дома ничего не говорю,  а

сама нейду к  нему,  и конец делу.  Только дедушка меня опять донимать стал;

ступай да ступай,  — ну, я и повинилась ему во всем, как на духу. «Пустое, -

говорит.  -  Надо терпеть,  Матренушка…»  «А муж?»  -  говорю.  «А што,  -

говорит,  — муж твой означает, коли тут целый Мир терпит, может, тыщи народу

томятся…  а?»  И  пошел наговаривать,  и пошел наговаривать,  складно умел

таково говорить.  Тут уж и  я  поняла,  к  чему он речь-то подводит,  и даже

ужаснулася;  ноженьки мои подкосились, свет из глаз… Конечно, по промыслам

бабы везде балуются, а в Березовском это даже совсем нипочем, а мне-то стало

обидно,  што меня свои же в  яму толкают.  И вскинулась я на дедушку,  так с

кулаками над ним и хожу:  «Ты,  такой-сякой, чему меня учишь, а? Как у тебя,

старого, язык повернулся?..» А он на меня. «Разве, — говорит, — я тебя из-за

денег посылаю,  глупая?  Ежели,  — говорит, — мир так порешил, потому как от

Павла Лександрыча житья нет… Мир-то больше нас с тобой. Послужи миру-то, а

твоей вины тут никакой не будет».  Я  реветь,  а  дедушка смотрел-смотрел на

меня,  снял рубаху,  повернулся спиной и говорит:  «Смотри, дитятко, какие у

меня узоры-то нарисованы,  да я не ревел, когда миру надо было послужить…»

А спина у дедушки вся исполосована белыми рубцами, точно вот обожжена чем, и

кости даже знать, где были измочалены палками… Это его палками наказывали,

когда он еще в  шахте робил и  шахту затопил,  потому ему тоже от мира наказ

такой был. Ему за это за самое пятьсот палок и всыпали… Подневольный народ

тогда был,  замаяли подземной работой,  вот мир и порешил шахту у начальства

затопить, а дедушка в штегерях ходил — его и заставили.

     Старушка замолчала,  с трудом переводя дух.  Где-то далеко-далеко, ; как

пушечный выстрел,  прокатился глухой раскат грома;  над горизонтом выплывало

темное грозовое облачко и быстро подвигалось к нам.  Зной стоял прежний,  но

теперь порывами набегал легкий ветерок и  качал черемухами и рябинами.  Таня

проснулась и заплакала.

     — Слава тебе,  господи… — крестилась старуха, рассматривая катившуюся

по  небу  тучку.  -  Давно уж  земля дождичка просит…  травушка-то ; больно

притомилась.

     — Что же  дальше-то ; было,  бабушка?  -  спрашивал я,  заинтересованный

рассказом.

     — Дальше-то? ; А ничего. Павел-то Лександрыч совсем стишал, точно другой

человек сделался…  Сначала я ягоды ему все носила,  потом грибы, а потом и

совсем к нему перешла жить. Вдовец он был, — ну, я и жила у него. До меня он

больно добрый человек — одевал, дарил, баловал… А я все делаю, как дедушка

учил,  все за мир хлопотала. Мужа штегерем сделал Павел-то Лександрыч, родню

в  люди вывел.  Ох-хо-хо!.. ; А  я  от хорошей жизни еще краше стала:  идешь,

бывало,  по улице,  так чужой народ любуется.  Кланяться стали,  потому, што

хочу,  то  и  делаю -  большую силу забрала у  Павла Лександрыча.  Чудной он

какой-то был,  прости его, господи… Сначала-то я даже боялась его, а потом

привыкла,  так привыкла,  что и про мужа совсем забыла. Вот она, красота-то,

куда завела:  мужа не  жаль,  а  Павла Лександрыча жалеть начала,  точно вот

приросла к нему. Даже какая-то злость на меня нашла: нарочно, бывало, дразню

мужа,  чтобы он меня колотил,  как других баб мужья бьют…  А  то,  бывало,

совесть зачнет мучить,  ночи не спишь,  богу все молишься,  — нет, ничего не

берет. Так-то раз мучилась-мучилась да и порешила: брошусь я от этой жизни в

шахту,  все  одно  -  моченьки моей не  стало.  Совесть доняла…  Похудела,

задумываться стала,  а дедушка-то все уж примечал за мной, што неладно, мол,

што-то ; с  бабой деется.  Умственный был старичок…  Ну,  раз я  вечерком и

отправилась в лес,  думаю,  брошусь куда-нибудь в шахту, потому тошнехонько;

иду  это  я  болотом,  а  дедушка мне  навстречу,  так же  вот разную травку

собирал.  Пользовал он народ травкой…  Увидал меня и говорит: «Нехорошее у

тебя на уме, внученька…» Я ему опять все и рассказала: реву и рассказываю,

а  он  слушает и  тоже плачет.  Вот он тогда и  добыл из-за пазухи эту самую

травку,  Петров-Крест, и говорит: «Внученька, вот тебе травка хорошая… пей

ее с молитвой,  может,  господь и поможет,  а рук на себя не накладывай. Это

травка особенная,  крестом в  землю растет,  божья травка;  от  наших грехов

крест  господень в  землю  ушел».  Стала  я  эту  травку  пить  -  и  точно,

облегчало…  В  те поры и  Павел Лександрыч помер,  девочка у  меня от него

осталась,  -  ну,  я из Березовска уж ушла:  тяжело было на людей глядеть. С

дедушкой все жила,  он меня и  травы научил собирать,  и какая в какой траве

польза…  Дочка-то ; потом  замужем была  да  померла,  а  мне  вон  Танюшку

оставила.

     — А муж?

     — Муж?..  Совсем он  свихнулся,  водкой зашибал сильно…  Давно уж его

тоже в живых нет.  Ох,  грехи, грехи!.. Танюшка, милушка, оболокайся, может,

еще поспеем до дождя домой добежать.

     Старушка заторопилась,  связала свои травы,  спрятала какой-то узелок в

кусты и,  простившись со мной, исчезла в кустах. Я тоже пошел и, взобравшись

на каменный утес, долго провожал торопливо уходившую парочку: старуха тащила

девочку за руку и  скоро скрылась в  березовой рощице.  Мне с  возвышенности

видно было  все  мертвое озеро,  тянувшееся верст на  пять;  направо,  из-за

соснового леса,  выдвигался острый мысик,  а  за  ним бурым пятном виднелась

глухая деревушка,  где  жила старуха.  Туча уже висела над головой и  совсем

закрыла солнце;  было душно, недалеко пронеслась со свистом стая уток и пала

в  болото.  Вот  и  первые крупные капли  дождя  застучали с  сухим шумом по

зелени,  вот и глухой шум от надвигавшейся грозы,  и молния,  и раскатистый,

гулкий удар грома,  гулко грянувший около самого уха…  Я  шагал с  собакой

чрез кусты к лесу, чтобы укрыться от ливня где-нибудь под деревом.

 

ПЕРЛЫ
© 2006 iMama.ru
Контакты: info@imama.ru