У Вас есть чем дополнить сайт?
Присылайте Ваши рецепты, игры, сказки, перлы детей - все, что может пригодиться и будет интересно другим мамам!
Ваше имя, e-mail
Ваше сообщение
СКАЗКИ

Большое собрание сказок для детей всех возрастов. Отечественные и зарубежные авторы, сказки разных народов.

Коняга

Коняга

 

 

Коняга лежит при дороге и тяжко дремлет. Мужичок только что выпряг его

и пустил покормиться. Но Коняге не до корма. Полоса выбралась трудная, с

камешком: в великую силу они с мужичком ее одолели.

Коняга — обыкновенный мужичий живот, замученный, побитый, узкогрудый, с

выпяченными ребрами и обожженными плечами, с разбитыми ногами. Голову

Коняга держит понуро; грива на шее у него свалялась; из глаз и ноздрей

сочится слизь; верхняя губа отвисла, как блин. Немного на такой животине

наработаешь, а работать надо. День-деньской Коняга из хомута не выходит.

Летом с утра до вечера землю работает; зимой, вплоть до ростепели,

«произведения» возит.

А силы Коняге набраться неоткуда: такой ему корм, что от него только

зубы нахлопаешь. Летом, покуда в ночную гоняют, хоть травкой мяконькой

поживится, а зимой перевозит на базар «произведения» и ест дома резку из

прелой соломы. Весной, как в поле скотину выгонять, его жердями на ноги

поднимают; а в поле ни травинки нет; кой-где только торчит махрами

сопрелая ветошь, которую прошлой осенью скотский зуб ненароком обошел.

Худое Конягино житье. Хорошо еще, что мужик попался добрый и даром его

не калечит. Выедут оба с сохой в поле: «Ну, милый, упирайся!» — услышит

Коняга знакомый окрик и понимает. Всем своим жалким остовом вытянется,

передними ногами упирается, задними — забирает, морду к груди пригнет.

«Ну, каторжный, вывози!» А за сохой сам мужичок грудью напирает, руками,

словно клещами, в соху впился, ногами в комьях земли грузнет, глазами

следит, как бы соха не слукавила, огреха бы не дала. Пройдут борозду из

конца в конец — и оба дрожат: вот она, смерть, пришла! Обоим смерть — и

Коняге и мужику; каждый день смерть.

Пыльный мужицкий проселок узкой лентой от деревни до деревни бежит;

юркнет в поселок, вынырнет и опять неведомо куда побежит. И на всем

протяжении, по обе стороны, его поля сторожат. Нет конца полям; всю ширь и

даль они заполонили; даже там, где земля с небом слилась, и там все поля.

Золотящиеся, зеленеющие, обнаженные — они железным кольцом охватили

деревню, и нет у нее никуда выхода, кроме как в эту зияющую бездну полей.

Вон он, человек, вдали идет; может, ноги у него от спешной ходьбы

подсекаются, а издали кажется, что он все на одном месте топчется, словно

освободиться не может от одолевающего пространства полей. Не вглубь уходит

эта малая, едва заметная точка, а только чуть тускнеет. Тускнеет, тускнеет

и вдруг неожиданно пропадет, точно пространство само собой ее засосет.

Из века в век цепенеет грозная, неподвижная громада полей, словно силу

сказочную в плену у себя сторожит. Кто освободит эту силу из плена? кто

вызовет ее на свет? Двум существам выпала на долю эта задача: мужику да

Коняге. И оба от рождения до могилы над этой задачей бьются, пот проливают

кровавый, а поле и поднесь своей сказочной силы не выдало, — той силы,

которая разрешила бы узы мужику, а Коняге исцелила бы наболевшие плечи.

Лежит Коняга на самом солнечном припеке; кругом ни деревца, а воздух до

того накалился, что дыханье в гортани захватывает. Изредка пробежит по

проселку вихрами пыль, но ветер, который поднимает ее, приносит не

освежение, а новые и новые ливни зноя. Оводы и мухи, как бешеные, мечутся

над Конягой, забиваются к нему в уши и в ноздри, впиваются в побитые

места, а он — только ушами автоматически вздрагивает от уколов. Дремлет ли

Коняга, или помирает — нельзя угадать. Он и пожаловаться не может, что все

нутро у него от зноя да от кровавой натуги сожгло. И в этой утехе бог

бессловесной животине отказал.

Дремлет Коняга, а над мучительной агонией, которая заменяет ему отдых,

не сновидения носятся, а бессвязная подавляющая хмара. Хмара, в которой не

только образов, но даже чудищ нет, а есть громадные пятна, то черные, то

огненные, которые и стоят и движутся вместе с измученным Конягой, и тянут

его за собой все дальше и дальше в бездонную глубь.

Нет конца полю, не уйдешь от него никуда! Исходил его Коняга с сохой

вдоль и поперек, и все-таки ему конца-краю нет. И обнаженное, и цветущее,

и цепенеющее под белым саваном — оно властно раскинулось вглубь и вширь, и

не на борьбу с собою вызывает, а прямо берет в кабалу. Ни разгадать его,

ни покорить, ни истощить нельзя: сейчас оно помертвело, сейчас — опять

народилось. Не поймешь, что тут смерть и что жизнь. Но и в смерти и в

жизни первый и неизменный свидетель — Коняга. Для всех поле раздолье,

поэзия, простор; для Коняги оно — кабала. Поле давит его, отнимает у него

последние силы и все-таки не признает себя сытым. Ходит Коняга от зари до

зари, а впереди его идет колышущееся черное пятно и тянет, и тянет за

собой. Вот теперь оно колышется перед ним, и теперь ему, сквозь дремоту,

слышится окрик: «Ну, милый! ну, каторжный! ну!»

Никогда не потухнет этот огненный шар, который от зари до зари льет на

Конягу потоки горячих лучей; никогда не прекратятся дожди, грозы, вьюги,

мороз… Для всех природа — мать, для него одного она — бич и истязание.

Всякое проявление ее жизни отражается на нем мучительством, всякое

цветение — отравою. Нет для него ни благоухания, ни гармонии звуков, ни

сочетания цветов; никаких ощущений он не знает, кроме ощущения боли,

усталости и злосчастия. Пускай солнце напояет природу теплом и светом,

пускай лучи его вызывают к жизни и ликованию — бедный Коняга знает о нем

только одно: что оно прибавляет новую отраву к тем бесчисленным отравам,

из которых соткана его жизнь.

Нет конца работе! Работой исчерпывается весь смысл его существования;

для нее он зачат и рожден, и вне ее он не только никому не нужен, но, как

говорят расчетливые хозяева, представляет ущерб. Вся обстановка, в которой

он живет, направлена единственно к тому, чтобы не дать замереть в нем той

мускульной силе, которая источает из себя возможность физического труда. И

корма и отдыха отмеривается ему именно столько, чтобы он был способен

выполнить свой урок. А затем пускай поле и стихии калечат его — никому нет

дела до того, сколько новых ран прибавилось у него на ногах, на плечах и

на спине. Не благополучие его нужно, а жизнь, способная выносить иго

работы. Сколько веков он несет это иго — он не знает; сколько веков

предстоит нести его впереди — не рассчитывает. Он живет, точно в темную

бездну погружается, и из всех ощущений, доступных живому организму, знает

только ноющую боль, которую дает работа.

Самая жизнь Коняги запечатлена клеймом бесконечности. Он не живет, но и

не умирает. Поле, как головоног, присосалось к нему бесчисленными

щупальцами и не спускает его с урочной полосы. Какими бы наружными

отличками не наделил его случай, он всегда один и тот же: побитый,

замученный, еле живой. Подобно этому полю, которое он орошает своею

кровью, он не считает ни дней, ни лет, ни веков, а знает только вечность.

По всему полю он разбрелся, и там и тут одинаково вытягивается всем своим

жалким остовом, и везде все он, все один и тот же, безымянный Коняга.

Целая масса живет в нем, неумирающая, нерасчленимая и неистребимая. Нет

конца жизни — только одно это для этой массы и ясно. Но что такое сама эта

жизнь? зачем она опутала Конягу узами бессмертия? откуда она пришла и куда

идет? — вероятно, когда-нибудь на эти вопросы ответит будущее… Но, может

быть, и оно останется столь же немо и безучастно, как и та темная бездна

прошлого, которая населила мир привидениями и отдала им в жертву живых.

Дремлет Коняга, а мимо него пустоплясы проходят. Никто, с первого

взгляда, не скажет, что Коняга и Пустопляс — одного отца дети. Однако

предание об этом родстве еще не совсем заглохло.

Жил, во времена оны, старый конь, и было у него два сына: Коняга и

Пустопляс. Пустопляс был сын вежливый и чувствительный, а Коняга -

неотесанный и бесчувственный. Долго терпел старик Конягину неотесанность,

долго обоих сыновей вел ровно, как подобает чадолюбивому отцу, но наконец

рассердился и сказал: «Вот вам на веки вечные моя воля: Коняге — солома, а

Пустоплясу — овес». Так с тех пор и пошло. Пустопляса в теплое стойло

поставили, соломки мяконькой постелили, медовой сытой напоили и пшена ему

в ясли засыпали; а Конягу привели в хлев и бросили охапку прелой соломы:

«Хлопай зубами. Коняга! А пить — вон из той лужи».

Совсем было позабыл Пустопляс, что у него братец на свете живет, да

вдруг с чего-то загрустил и вспомнил. «Надоело, говорит, мне стойло

теплое, прискучила сыта медовая, не лезет в горло пшено ярое; пойду,

проведаю, каково-то мой братец живет!»

Смотрит — ан братец-то у него бессмертный! Бьют его чем ни попадя, а он

живет; кормят его соломою, а он живет! И в какую сторону поля ни взгляни,

везде все братец орудует; сейчас ты его здесь видел, а мигнул глазом — он

уж вон где ногами вывертывает. Стало быть, добродетель какая-нибудь в нем

есть, что палка сама об него сокрушается, а его сокрушить не может!

И вот начали пустоплясы кругом Коняги похаживать.

Один скажет:

— Это оттого его ничем донять нельзя, что в нем от постоянной работы

здравого смысла много накопилось. Понял он, что уши выше лба не растут,

что плетью обуха не перешибешь, и живет себе смирнехонько, весь опутанный

пословицами, словно у Христа за пазушкой. Будь здоров. Коняга! Делай свое

дело, бди!

Другой возразит:

— Ах, совсем не от здравого смысла так прочно сложилась его жизнь! Что

такое здравый смысл? Здравый смысл, это — нечто обыденное, до пошлости

ясное, напоминающее математическую формулу или приказ по полиции. Не это

поддерживает в Коняге несокрушимость, а то, что он в себе жизнь духа и дух

жизни носит! И покуда он будет вмещать эти два сокровища, никакая палка

его не сокрушит!

Третий молвит:

— Какую вы, однако, галиматью городите! Жизнь духа, дух жизни — что это

такое, как не пустая перестановка бессодержательных слов? Совсем не потому

Коняга неуязвим, а потому, что он «настоящий труд» для себя нашел. Этот

труд дает ему душевное равновесие, примиряет его и со своей личною

совестью и с совестью масс, и наделяет его тою устойчивостью, которую даже

века рабства не могли победить! Трудись, Коняга! упирайся! загребай! и

почерпай в труде ту душевную ясность, которую мы, пустоплясы, утратили

навсегда.

А четвертый (должно быть, прямо с конюшни от кабатчика) присовокупляет:

— Ах, господа, господа! все-то вы пальцем в небо попадаете! Совсем не

оттого нельзя Конягу донять, чтобы в нем особенная причина засела, а

оттого, что он спокон веку к своей юдоли привычен. Теперича хоть целое

дерево об него обломай, а он все жив. Вон он лежит — кажется, и духу-то в

нем нисколько не осталось, — а взбодри его хорошенько кнутом, он и опять

ногами вывертывать пошел. Кто к какому делу приставлен, тот то дело и

делает. Сосчитайте-ка, сколько их, калек этаких, по полю разбрелось — и

все как один. Калечьте их теперича сколько угодно — их вот ни на эстолько

не убавится. Сейчас — его нет, а сейчас — он опять из-под земли выскочил.

И так как все эти разговоры не от настоящего дела завелись, а от

грусти, то поговорят-поговорят пустоплясы, а потом и перекоряться начнут.

Но, на счастье, как раз в самую пору проснется мужик и разрешит все споры

словами:

Н-но, каторжный, шевелись!

Тут уж у всех пустоплясов заодно дух от восторга займется.

Смотрите-ка, смотрите-ка! — закричат они вкупе и влюбе, — смотрите,

как он вытягивается, как он передними ногами упирается, а задними

загребает! Вот уж именно дело мастера боится! Упирайся, Коняга! Вот у кого

учиться надо! вот кому надо подражать! Н-но, каторжный, н-но!

1885

ПЕРЛЫ
© 2006 iMama.ru
Контакты: info@imama.ru