У Вас есть чем дополнить сайт?
Присылайте Ваши рецепты, игры, сказки, перлы детей - все, что может пригодиться и будет интересно другим мамам!
Ваше имя, e-mail
Ваше сообщение
СКАЗКИ

Большое собрание сказок для детей всех возрастов. Отечественные и зарубежные авторы, сказки разных народов.

Медведь на воеводстве

Медведь на воеводстве

 

Злодейства крупные и серьезные нередко именуются блестящими и, в

качестве таковых, заносятся на скрижали Истории. Злодейства же малые и

шуточные именуются срамными, и не только Историю в заблуждение не вводят,

но и от современников не получают похвалы.

 

*I. ТОПТЫГИН 1−й*

Топтыгин 1−й отлично это понимал. Был он старый служака-зверь, умел

берлоги строить и деревья с корнями выворачивать; следовательно, до

некоторой степени и инженерное искусство знал. Но самое драгоценное

качество его заключалось в том, что он во что бы то ни стало на скрижали

Истории попасть желал, и ради этого всему на свете предпочитал блеск

кровопролитий. Так что об чем бы с ним ни заговорили: об торговле ли, о

промышленности ли, об науках ли — он все на одно поворачивал:

«Кровопролитиев… кровопролитиев… вот чего нужно!»

За это Лев произвел его в майорский чин и, в виде временной меры,

послал в дальний лес, вроде как воеводой, внутренних супостатов усмирять.

Узнала лесная челядь, что майор к ним в лес едет, и задумалась. Такая в

ту пору вольница между лесными мужиками шла, что всякий по-своему норовил.

Звери — рыскали, птицы — летали, насекомые — ползали; а в ногу никто

маршировать не хотел. Понимали мужики, что их за это не похвалят, но сами

собой остепениться уж не могли. «Вот ужо приедет майор, — говорили они, -

засыплет он нам — тогда мы и узнаем, как Кузькину тещу зовут!»

И точно: не успели мужики оглянуться, а Топтыгин уж тут как тут.

Прибежал он на воеводство ранним утром, в самый Михайлов день, и сейчас же

решил: «Быть назавтра кровопролитию». Что заставило его принять такое

решение — неизвестно: ибо он, собственно говоря, не был зол, а так,

скотина.

И непременно бы он свой план выполнил, если бы лукавый его не попутал.

Дело в том, что, в ожидании кровопролития, задумал Топтыгин именины

свои отпраздновать. Купил ведро водки и напился в одиночку пьян. А так как

берлоги он для себя еще не выстроил, то пришлось ему, пьяному, среди

полянки спать лечь. Улегся и захрапел, а под утро, как на грех, случилось

мимо той полянки лететь Чижику. Особенный это был Чижик, умный: и ведерко

таскать умел, и спеть, по нужде, за канарейку мог. Все птицы, глядя на

него, радовались, говорили: «Увидите, что наш Чижик со временем поноску

носить будет!» Даже до Льва об его уме слух дошел, и не раз он Ослу

говаривал (Осел в ту пору у него в советах за мудреца слыл): «Хоть одним

бы ухом послушал, как Чижик у меня в когтях петь будет!»

Но как ни умен был Чижик, а тут не догадался. Думал, что гнилой чурбан

на поляне валяется, сел на медведя и запел. А у Топтыгина сон тонок. Чует

он, что по туше у него кто-то прыгает, и думает: «Беспременно это должен

быть внутренний супостат!»

— Кто там бездельным обычаем по воеводской туше прыгает? — рявкнул он,

наконец.

Улететь бы Чижику надо, а он и тут не догадался. Сидит себе да дивится:

чурбан заговорил! Ну, натурально, майор не стерпел: сгреб грубияна в лапу,

да, не рассмотревши с похмелья, взял и съел.

Съесть-то съел, да съевши спохватился: «Что такое я съел? И какой же

это супостат, от которого даже на зубах ничего не осталось?» Думал-думал,

но ничего, скотина, не выдумал. Съел — только и всего. И никаким родом

этого глупого дела поправить нельзя. Потому что, ежели даже самую невинную

птицу сожрать, то и она точно так же в майорском брюхе сгниет, как и самая

преступная.

— Зачем я его съел? — допрашивал сам себя Топтыгин, — меня Лев,

посылаючи сюда, предупреждал: «Делай знатные дела, от бездельных же

стерегись!» — а я, с первого же шага, чижей глотать вздумал! Ну, да

ничего! первый блин всегда комом! Хорошо, что, по раннему времени, никто

дурачества моего не видал.

Увы! не знал, видно, Топтыгин, что в сфере административной

деятельности первая-то ошибка и есть самая фатальная. Что, давши с самого

начала административному бегу направление вкось, оно впоследствии все

больше и больше будет отдалять его от прямой линии…

И точно, не успел он успокоиться на мысли, что никто его дурачества не

видел, как слышит, что скворка ему с соседней березы кричит:

— Дурак! его прислали к одному знаменателю нас приводить, а он Чижика

съел!

Взбеленился майор; полез за скворцом на березу, а скворец, не будь

глуп, на другую перепорхнул. Медведь — на другую, а скворка — опять на

первую. Лазил-лазил майор, мочи нет измучился. А глядя на скворца, и

ворона осмелилась:

— Вот так скотина! добрые люди кровопролитиев от него ждали, а он

Чижика съел!

Он — за вороной, ан из-за куста заинька выпрыгнул:

— Бурбон стоеросовый! Чижика съел!

Комар из-за тридевять земель прилетел:

— Risum teneatis, amici! [Возможно ли не рассмеяться, друзья! (лат.),

из послания Горация Пизону и его сыновьям («Наука поэзии»)] Чижика съел!

Лягушка в болоте квакнула:

— Олух царя небесного! Чижика съел!

Словом сказать, и смешно, и обидно. Тычется майор то в одну, то в

другую сторону, хочет насмешников переловить, и все мимо. И что больше

старается, то у него глупее выходит. Не прошло и часу, как в лесу уж все,

от мала до велика, знали, что Топтыгин-майор Чижика съел. Весь лес

вознегодовал. Не того от нового воеводы ждали. Думали, что он дебри и

болота блеском кровопролитий воспрославит, а он на-тко что сделал! И куда

ни направит Михаиле Иваныч свой путь, везде по сторонам словно стон стоит:

«Дурень ты, дурень! Чижика съел!»

Заметался Топтыгин, благим матом взревел. Только однажды в жизни с ним

нечто подобное случилось. Выгнали его в ту пору из берлоги и напустили

стаю шавок — так и впились, собачьи дети, и в уши, и в загривок, и под

хвост! Вот так уж подлинно он смерть в глаза видел! Однако все-таки

кой-как отбоярился: штук с десяток шавок перекалечил, а от остальных утек.

А теперь и утечь некуда. Всякий куст, всякое дерево, всякая кочка, словно

живые, дразнятся, а он — слушай! Филин, уж на что глупая птица, а и тот,

наслышавшись от других, по ночам ухает: «Дурак! Чижика съел!»

Но что всего важнее: не только он сам унижение терпит, но видит, что и

начальственный авторитет в самом своем принципе с каждым днем все больше

да больше умаляется. Того гляди, и в соседние трущобы слух пройдет, и там

его на смех подымут!

Удивительно, как иногда причины самые ничтожные к самым серьезным

последствиям приводят. Маленькая птица Чижик, а такому, можно сказать,

стервятнику репутацию навек изгадил! Покуда не съел его майор, никому и на

мысль не приходило сказать, что Топтыгин дурак. Все говорили: «Ваше

степенство! вы — наши отцы, мы — ваши дети!» Все знали, что сам Осел за

него перед Львом предстательствует, а уж если Осел кого ценит — стало

быть, он того стоит. И вот, благодаря какой-то ничтожнейшей

административной ошибке, всем сразу открылось. У всех словно само собой с

языка слетело: «Дурак! Чижика съел!» Все равно, как если б кто бедного

крохотного гимназистика педагогическими мерами до самоубийства довел… Но

нет, и это не так, потому что довести гимназистика до самоубийства — это

уж не срамное злодейство, а самое настоящее, к которому, пожалуй,

прислушается и История… Но… Чижик! скажите на милость! Чижик! «Этакая

ведь, братцы, уморушка!» — крикнули хором воробьи, ежи и лягушки.

Сначала о поступке Топтыгина говорили с негодованием (за родную трущобу

стыдно); потом стали дразниться; сначала дразнили окольные, потом начали

вторить и дальние; сначала птицы, потом лягушки, комары, мухи. Все болото,

весь лес.

— Так вот оно, общественное-то мнение что значит! — тужил Топтыгин,

утирая лапой обшарпанное в кустах рыло, — а потом, пожалуй, и на скрижали

Истории попадешь… с Чижиком!

А История такое большое дело, что и Топтыгин, при упоминовении об ней,

задумывался. Сам по себе, он знал об ней очень смутно, но от Осла слыхал,

что даже Лев ее боится: «Не хорошо, говорит, в зверином образе на скрижали

попасть!» История только отменнейшие кровопролития ценит, а о малых

упоминает с оплеванием. Вот если б он, для начала, стадо коров перерезал,

целую деревню воровством обездолил или избу у полесовщика по бревну

раскатал — ну, тогда История… а впрочем, наплевать бы тогда на Историю!

Главное, Осел бы тогда ему лестное письмо написал! А теперь, смотрите-ка!

— съел Чижика и тем себя воспрославил! Из-за тысячи верст прискакал,

сколько прогонов и порционов извел — и первым делом Чижика съел… ах!

Мальчишки на школьных скамьях будут знать! И дикий тунгуз, и сын степей

калмык — все будут говорить: «Майора Топтыгина послали супостата покорить,

а он, вместо того. Чижика съел!» Ведь у него, у майора, у самого дети в

гимназию ходят! До сих пор их майорскими детьми величали, а напредки

проходу им школяры не дадут, будут кричать: «Чижика съел! Чижика съел!»

Сколько потребуется генеральных крозопролитиев учинить, чтоб экую пакость

загладить! Сколько народу ограбить, разорить, загубить!

Проклятое то время, которое с помощью крупных злодеяний цитадель

общественного благоустройства сооружает, но срамное, срамное, тысячекратно

срамное то время, которое той же цели мнит достигнуть с помощью злодеяний

срамных и малых!

Мечется Топтыгин, ночей не спит, докладов не принимает, все об одном

думает: «Ах, что-то Осел об моей майорской проказе скажет!»

И вдруг, словно сон в руку, предписание от Осла: «До сведения его

высокостепенства господина Льва дошло, что вы внутренних врагов не

усмирили, а Чижика съели — правда ли?»

Пришлось сознаваться. Покаялся Топтыгин, написал рапорт и ждет.

Разумеется, никакого иного ответа и быть не могло, кроме одного: «Дурак!

Чижика съел!» Но частным образом Осел дал виноватому знать (Медведь-то ему

кадочку с медом в презент при рапорте отослал): «Непременно вам нужно

особливое кровопролитие учинить, дабы гнусное оное впечатление

истребить…»

— Коли за этим дело стало, так я еще репутацию свою поправлю! — молвил

Михаиле Иваныч и сейчас же напал на стадо баранов и всех до единого

перерезал. Потом бабу в малиннике поймал и лукошко с малиной отнял. Потом

стал корни и нити разыскивать, да кстати целый лес основ выворотил.

Наконец забрался ночью в типографию, станки разбил, шрифт смешал, а

произведения ума человеческого в отхожую яму свалил.

Сделавши все это, сел, сукин сын, на корточки и ждет поощрения.

Однако ожидания его не сбылись.

Хотя Осел, воспользовавшись первым же случаем, подвиги Топтыгина в

лучшем виде расписал, но Лев не только не наградил его, но собственнолапно

на Ословом докладе сбоку нацарапал: «Не верю, штоп сей офицер храбр был;

ибо это тот самый Таптыгин, который маво Любимова Чижика сиел!»

И приказал отчислить его по инфантерии.

Так и остался Топтыгин 1−й майором навек. А если б он прямо с

типографий начал — быть бы ему теперь генералом.

 

*II. ТОПТЫГИН 2−й*

Но бывает и так, что даже блестящие злодеяния впрок не идут. Плачевный

пример этому суждено было представить другому Топтыгину.

В то самое время, когда Топтыгин 1−й отличался в своей трущобе, в

другую такую же трущобу послал Лев другого воеводу, тоже майора и тоже

Топтыгина. Этот был умнее своего тезки и, что всего важнее, понимал, что в

деле административной репутации от первого шага зависит все будущее

администратора. Поэтому, еще до получения прогонных денег, он зрело

обдумал свой план кампании и тогда только побежал на воеводство.

Тем не менее карьера его была еще менее продолжительна, нежели

Топтыгина 1−го.

Главным образом, он рассчитывал на то, что как приедет на место, так

сейчас же разорит типографию: это и Осел ему советовал. Оказалось, однако

ж, что во вверенной ему трущобе ни одной типографии нет; хотя же старожилы

и припоминали, что существовал некогда — вон под той сосной — казенный

ручной станок, который лесные куранты [газеты (от голл. — courant)]

тискал, но еще при Магницком [М.Л.Магницкий (1778−1855), попечитель

Казанского университета в последние годы царствования Александра I] этот

станок был публично сожжен, а оставлено было только цензурное ведомство,

которое возложило обязанность, исполнявшуюся курантами, на скворцов.

Последние каждое утро, летая по лесу, разносили политические новости дня,

и никто от того никаких неудобств не ощущал. Затем известно было еще, что

дятел на древесной коре, не переставаючи, пишет «Историю лесной трущобы»,

но и эту кору, по мере начертания на ней письмен, точили и растаскивали

воры-муравьи. И, таким образом, лесные мужики жили, не зная ни прошедшего,

ни настоящего и не заглядывая в будущее. Или, другими словами, слонялись

из угла в угол, окутанные мраком времен.

Тогда майор спросил, нет ли в лесу, по крайней мере, университета или

хоть академии, дабы их спалить; но оказалось, что и тут Магницкий его

намерения предвосхитил: университет в полном составе поверстал в линейные

батальоны, а академиков заточил в дупло, где они и поднесь в летаргическом

сне пребывают. Рассердился Топтыгин и потребовал, чтобы к нему привели

Магницкого, дабы его растерзать («similia similibus curantur») [клин

клином вышибают (лат.)], но получил в ответ, что Магницкий, волею божией,

помре.

Нечего делать, потужил Топтыгин 2−й, но в уныние не впал. «Коли душу у

них, у мерзавцев, за неимением, погубить нельзя, — сказал он себе, — стало

быть, прямо за шкуру приниматься надо!»

Сказано — сделано. Выбрал он ночку потемнее и забрался во двор к

соседнему мужику. По очереди, лошадь задрал, корову, свинью, пару овец, и

хоть знает, негодяй, что уж в лоск мужичка разорил, а все ему мало

кажется. «Постой, — говорит, — я у тебя двор по бревну раскатаю, навеки

тебя с сумой по миру пущу!» И, сказавши это, полез на крышу, чтоб

злодейство свое выполнить. Только не рассчитал, что матица-то гнилая была.

Как только он на нее ступил, она возьми да и провались. Повис майор на

воздухе; видит, что неминучее дело об землю грохнуться, а ему не хочется.

Облапил обломок бревна и заревел.

Сбежались на рев мужики, кто с колом, кто с топором, а кто и с

рогатиной. Куда ни обернутся — кругом, везде погром. Загородки поломаны,

двор раскрыт, в хлевах лужи крови стоят. А посреди двора и сам ворог

висит. Взорвало мужиков.

— Ишь, анафема! перед начальством выслужиться захотел, а мы через это

пропадать должны! А ну-тко-то, братцы, уважим его!

Сказавши это, поставили рогатину на то самое место, где Топтыгину

упасть надлежало, и уважили. Затем содрали с него шкуру, а стерво вывезли

в болото, где к утру его расклевали хищные птицы.

Таким образом, явилась новая лесная практика, которая установила, что и

блестящие злодейства могут иметь последствия не менее плачевные, как и

злодейства срамные.

Эту вновь установившуюся практику подтвердила и лесная История,

присовокупив, для вящей вразумительности, что принятое в исторических

руководствах (для средних учебных заведений издаваемых) подразделение

злодейств на блестящие и срамные упраздняется навсегда и что отныне всем

вообще злодействам, каковы бы ни были их размеры, присвояется наименование

«срамных».

По докладу о сем Осла Лев собственнолапно на одном нацарапал так: «О

приговоре Истории дать знать майору Топтыгину 3−му: пускай

изворачивается».

 

*III. ТОПТЫГИН 3−й*

Третий Топтыгин был умнее своих тезоименитых предшественников. «Дело-то

выходит бросовое! — сказал он себе, прочитав резолюцию Льва, — мало

напакостишь — поднимут на смех; много напакостишь — на рогатину

поднимут… Полно, ехать ли уж?»

Спрашивал он рапортом у Осла: «Ежели-де ни большие, ни малые злодеяния

совершать не разрешается, то нельзя ли хоть средние злодеяния совершать?»

— но Осел ответил уклончиво: «Все-де нужные по сему предмету указания вы

найдете в Лесном уставе». Заглянул он в Лесной устав, но там обо всем

говорилось: и о пушной подати, и о грибной, и об ягодной, даже об шишках

еловых, а о злодеяниях — молчок! И затем, на все его дальнейшие докуки и

настояния. Осел отвечал с одинаковою загадочностью: «Действуйте по

пристойности!»

— Вот до какого мы времени дожили! — роптал Топтыгин 3−й, — чин на тебя

большой накладывают, а какими злодействами его подтвердить — не указывают!

И опять мелькнуло у него в голове: «Полно, ехать ли?» — и если б не

вспомнилось, какая уйма подъемных и прогонных денег для него в

казначействе припасена, право, кажется, не поехал бы!

Прибыл он в трущобы на своих на двоих — очень скромно. Ни официальных

приемов не назначил, ни докладных дней, а прямо юркнул в берлогу, засунул

лапу в хайло и залег. Лежит и думает: «Даже с зайца шкуру содрать нельзя -

и то, пожалуй, за злодейство сочтут! И кто сочтет? добро бы Лев или Осел -

это бы куда ни шло! — а то мужики какие-то. Да Историю еще какую-то нашли

— вот уж подлинно ис-то-ри-я!!» Хохочет Топтыгин в берлоге, про Историю

вспоминаючи, а на сердце у него жутко: чует он, что сам Лев Истории

боится… Как тут будешь лесную сволочь подтягивать — и ума приложить не

может. Спрашивают с него много, а разбойничать не велят! В какую бы

сторону он ни устремился, только что разбежится — стой, погоди! не в свое

место заехал! Везде «права» завелись. Даже у белки, и у той нынче права!

Дробину тебе в нос — вот какие твои права! У _них_ — права, а у него,

вишь, обязанности! Да и обязанностей-то настоящих нет — просто пустое

место! _Они_ — друг друга поедом едят, а он — задрать никого не смеет! На

что похоже! А все Осел! Он, именно он мудрит, он эту канитель разводит!

«Кто осла дивия быстра соделал? узы ему кто разрешил?» — вот об чем нужно

бы ему всечасно помнить, а он об «правах» мычит! «Действуйте по

пристойности!» — ах!

Долго он таким образом лапу сосал и даже настоящим образом в управление

вверенной ему трущобой не вступал. Пробовал он однажды об себе «по

пристойности» заявить, влез на самую высокую сосну и оттуда не своим

голосом рявкнул, но и от этого пользы не вышло. Лесная сволочь, давно не

видя злодейств, до того обнаглела, что, услышавши его рев, только молвила:

«Чу, Мишка ревет! гляди, что лапу во сне прокусил!» С тем и отъехал

Топтыгин 3−й опять в берлогу…

Но повторяю: он был медведь умный и не затем в берлогу залег, чтобы в

бесплодных сетованиях изнывать, а затем, чтоб до чего-нибудь настоящего

додуматься.

И додумался.

Дело в том, что, покуда он лежал, в лесу все само собой установленным

порядком шло. Порядок этот, конечно, нельзя было назвать вполне

«благополучным», но ведь задача воеводства совсем не в том состоит, чтобы

достигать какого-то мечтательного благополучия, а в том, чтобы исстари

заведенный порядок (хотя бы и неблагополучный) от повреждений оберегать и

ограждать. И не в том, чтобы какие-то большие, средние или малые

злодейства устраивать, а довольствоваться злодействами «натуральными».

Ежели исстари повелось, что волки с зайцев шкуру дерут, а коршуны и совы

ворон ощипывают, то, хотя в таком «порядке» ничего благополучного нет, но

так как это все-таки «порядок» — стало быть, и следует признать его за

таковой. А ежели при этом ни зайцы, ни вороны не только не ропщут, но

продолжают плодиться и населять землю, то это значит, что «порядок» не

выходит из определенных ему искони границ. Неужели и этих «натуральных»

злодейств недостаточно?

В данном случае все именно так происходило. Ни разу лес не изменил той

физиономии, которая ему приличествовала. И днем и ночью он гремел

миллионами голосов, из которых одни представляли агонизирующий вопль,

другие — победный клик. И наружные формы, и звуки, и светотени, и состав

населения — все представлялось неизменным, как бы застывшим. Словом

сказать, это был порядок, до такой степени установившийся и прочный, что

при виде его даже самому лютому, рьяному воеводе не могла прийти в голову

мысль о каких-либо увенчательных злодействах, да еще «под личною вашего

степенства ответственностью».

Таким образом, перед умственным взором Топтыгина 3−го вдруг выросла

целая теория неблагополучного благополучия. Выросла со всеми подробностями

и даже с готовой проверкой на практике. И вспомнилось ему, как однажды, в

дружеской беседе. Осел говорил:

— Об каких это вы все злодействах допрашиваете? Главное в нашем ремесле

— это: laissez passer, laissez faire! [позволять, не мешать! (фр.),

предоставление со стороны государства полной свободы действий частному

предпринимательству]] Или, по-русски выражаясь: «Дурак на дураке сидит и

дураком погоняет!» Вот вам. Если вы, мой друг, станете этого правила

держаться, то и злодейство само собой сделается, и все у вас будет

обстоять благополучно!

Так оно именно по его и выходит. Надо только сидеть и радоваться, что

дурак дурака дураком погоняет, а все остальное приложится.

— Я даже не понимаю, зачем воевод посылают! ведь и без них… -

слиберальничал было майор, но, вспомнив о присвоенном ему содержании,

замял нескромную мысль: ничего, ничего, молчание… [цитата из «Записок

сумасшедшего» Н.В.Гоголя (1835)]

С этими словами он перевернулся на другой бок и решился выходить из

берлоги только для получения присвоенного содержания. И затем все пошло в

лесу как по маслу. Майор спал, а мужики приносили поросят, кур, меду и

даже сивухи, и складывали свои дани у входа в берлогу. В указанные часы

майор просыпался, выходил из берлоги и жрал.

Таким образом пролежал Топтыгин 3−й в берлоге многие годы. И так как

неблагополучные, но вожделенные лесные порядки ни разу в это время

нарушены не были и так как никаких при этом злодейств, кроме

«натуральных», не производилось, то и Лев не оставил его милостью. Сначала

произвел в подполковники, потом в полковники и наконец…

Но тут явились в трущобу мужики-лукаши, и вышел Топтыгин 3−й из берлоги

в поле. И постигла его участь всех пушных зверей.

1884

ПЕРЛЫ
© 2006 iMama.ru
Контакты: info@imama.ru