У Вас есть чем дополнить сайт?
Присылайте Ваши рецепты, игры, сказки, перлы детей - все, что может пригодиться и будет интересно другим мамам!
Ваше имя, e-mail
Ваше сообщение
СКАЗКИ

Большое собрание сказок для детей всех возрастов. Отечественные и зарубежные авторы, сказки разных народов.

То, чего не было

В  один  прекрасный  июньский день, — а прекрасный он был потому, что было

двадцать  восемь  градусов  по Реомюру, — в один прекрасный июньский день было

везде  жарко,  а  на полянке в саду, где стояла копна недавно скошенного сена,

было  еще  жарче,  потому  что  место  было закрытое от ветра густым-прегустым

вишняком.  Все почти спало: люди наелись и занимались послеобеденными боковыми

занятиями;  птицы  примолкли,  даже  многие  насекомые  попрятались от жары. О

домашних животных нечего и говорить: скот крупный и мелкий прятался под навес;

собака,  вырыв  себе  под  амбаром  яму,  улеглась  туда  и, полузакрыв глаза,

прерывисто  дышала,  высунув  розовый  язык чуть не на пол-аршина; иногда она,

очевидно  от тоски, происходящей от смертельной жары, так зевала, что при этом

даже  раздавался  тоненький  визг;  свиньи,  маменька  с  тринадцатью детками,

отправились  на  берег и улеглись в черную жирную грязь, причем из грязи видны

были   только   сопевшие   и  храпевшие  свиные  пятачки  с  двумя  дырочками,

продолговатые,  облитые  грязью  спины да огромные повислые уши. Одни куры, не

боясь  жары,  кое-как ; убивали  время,  разгребая  лапами  сухую  землю против

кухонного  крыльца,  в  которой,  как они отлично знали, не было уже ни одного

зернышка; да и то петуху, должно быть, приходилось плохо, потому что иногда он

принимал глупый вид и во все горло кричал: «какой ска-ан-да-ал!!»

 

    Вот  мы  и  ушли с полянки, на которой жарче всего, а на этой-то полянке и

сидело  целое  общество  неспавших  господ.  То  есть сидели-то не все; старый

гнедой,  например,  с  опасностью  для  своих  боков  от  кнута  кучера Антона

разгребавший  копну  сена,  будучи  лошадью,  вовсе и сидеть не умел; гусеница

какой-то ; бабочки тоже не сидела, а скорее лежала на животе: но дело ведь не в

слове.  Под  вишнею  собралась маленькая, но очень серьезная компания: улитка,

навозный  жук,  ящерица,  вышеупомянутая  гусеница;  прискакал кузнечик. Возле

стоял  и  старый  гнедой,  прислушиваясь  к  их речам одним, повернутым к ним,

гнедым  ухом с торчащими изнутри темно-серыми волосами; а на гнедом сидели две

мухи.

 

    Компания  вежливо,  но довольно одушевленно спорила, причем, как и следует

быть,  никто  ни  с  кем  не соглашался, так как каждый дорожил независимостью

своего мнения и характера.

 

    — По-моему, ; -  говорил  навозный  жук, — порядочное животное прежде всего

должно  заботиться  о своем потомстве. Жизнь есть труд для будущего поколения.

Тот,  кто сознательно исполняет обязанности, возложенные на него природой, тот

стоит  на  твердой  почве:  он  знает свое дело, и, что бы ни случилось, он не

будет  в  ответе. Посмотрите на меня: кто трудится больше моего? Кто целые дни

без  отдыха катает такой тяжелый шар — шар, мною же столь искусно созданный из

навоза, с великой целью дать возможность вырасти новым, подобным мне, навозным

жукам?  Но зато не думаю, чтобы кто-нибудь был так спокоен совестью и с чистым

сердцем  мог бы сказать: «да, я сделал все, что мог и должен был сделать», как

скажу я, когда на свет явятся новые навозные жуки. Вот что значит труд!

 

    — Поди  ты, братец, с своим трудом! — сказал муравей, притащивший во время

речи  навозного  жука, несмотря на жару, чудовищный кусок сухого стебелька. Он

на  минуту  остановился, присел на четыре задние ножки, а двумя передними отер

пот  со  своего измученного лица. — И я ведь тружусь, и побольше твоего. Но ты

работаешь  для себя или, все равно, для своих жученят; не все так счастливы…

попробовал  бы  ты потаскать бревна для казны, вот как я. Я и сам не знаю, что

заставляет  меня  работать,  выбиваясь из сил, даже и в такую жару. — Никто за

это  и  спасибо не скажет. Мы, несчастные рабочие муравьи, все трудимся, а чем

красна наша жизнь? Судьба!..

 

    — Вы,  навозный  жук, слишком сухо, а вы, муравей, слишком мрачно смотрите

на  жизнь,  -  возразил  им  кузнечик.  -  Нет,  жук, я люблю-таки потрещать и

попрыгать,  и  ничего!  Совесть  не мучит! Да притом вы нисколько не коснулись

вопроса,  поставленного госпожой ящерицей: она спросила, «что есть мир?», а вы

говорите о своем навозном шаре; это даже невежливо. Мир — мир, по-моему, очень

хорошая  вещь  уже  потому,  что  в  нем есть для нас молодая травка, солнце и

ветерок.  Да  и  велик же он! Вы здесь, между этими деревьями, не можете иметь

никакого  понятия  о  том,  как  он  велик.  Когда  я  бываю  в поле, я иногда

вспрыгиваю,  как только могу, вверх и, уверяю вас, достигаю огромной высоты. И

с нее-то вижу, что миру нет конца.

 

    — Верно,  -  глубокомысленно  подтвердил гнедой. — Но всем вам все-таки не

увидеть  и сотой части того, что видел на своем веку я. Жаль, что вы не можете

понять,  что  такое  верста… За версту отсюда есть деревня Лупаревка: туда я

каждый  день езжу с бочкой за водой. Но там меня никогда не кормят. А с другой

стороны   Ефимовка,   Кисляковка;   в   ней  церковь  с  колоколами.  А  потом

Свято-Троицкое, ; а  потом Богоявленск. В Богоявленске мне всегда дают сена, но

сено  там  плохое. А вот в Николаеве, — это такой город, двадцать восемь верст

отсюда,  — так там сено лучше и овес дают, только я не люблю туда ездить: туда

ездит  на  нас  барин  и  велит  кучеру  погонять,  а кучер больно стегает нас

кнутом…  А  то  есть  еще  Александровка, Белозерка, Херсон-город тоже… Да

только  куда вам понять все это!.. Вот это-то и есть мир; не весь, положим, ну

да все-таки значительная часть.

 

    И  гнедой  замолчал,  но  нижняя  губа у него все еще шевелилась, точно он

что-нибудь шептал. Это происходило от старости: ему был уже семнадцатый год, а

для лошади это все равно, что для человека семьдесят седьмой.

 

    — Я  не понимаю ваших мудреных лошадиных слов, да, признаться, и не гонюсь

за  ними,  -  сказала  улитка.  -  Мне был бы лопух, а его довольно: вот уже я

четыре дня ползу, а он все еще не кончается. А за этим лопухом есть еще лопух,

а  в том лопухе, наверно, сидит еще улитка. Вот вам и все. И прыгать никуда не

нужно  -  все это выдумки и пустяки; сиди себе да ешь лист, на котором сидишь.

Если  бы  не  лень  ползти,  давно бы ушла от вас с вашими разговорами; от них

голова болит и больше ничего.

 

    — Нет,  позвольте,  отчего  же?  -  перебил  кузнечик,  -  потрещать очень

приятно, особенно о таких хороших предметах, как бесконечность и прочее такое.

Конечно,  есть  практические  натуры, которые только и заботятся о том, как бы

набить себе живот, как вы или вот эта прелестная гусеница…

 

    — Ах,  нет, оставьте меня, прошу вас, оставьте, не троньте меня! — жалобно

воскликнула  гусеница:  -  я  делаю  это для будущей жизни, только для будущей

жизни.

 

    — Для какой там еще будущей жизни? — спросил гнедой.

 

    — Разве вы не знаете, что я после смерти сделаюсь бабочкой с разноцветными

крыльями?

 

    Гнедой,  ящерица  и  улитка  этого  не знали, но насекомые имели кое-какое

понятие.  И  все  немного  помолчали,  потому что никто не умел сказать ничего

путного о будущей жизни.

 

    — К  твердым убеждениям нужно относиться с уважением, — затрещал, наконец,

кузнечик.  -  Не  желает  ли  кто  сказать  еще  что-нибудь? Может быть, вы? -

обратился он к мухам, и старшая из них ответила:

 

    — Мы  не  можем  сказать, чтобы нам было худо. Мы сейчас только из комнат;

барыня  расставила  в  мисках  наваренное варенье, и мы забрались под крышку и

наелись. Мы довольны. Наша маменька увязла в варенье, но что ж делать? Она уже

довольно пожила на свете. А мы довольны.

 

    — Господа, — сказала ящерица, — я думаю, что все вы совершенно правы! Но с

другой стороны…

 

    Но  ящерица  так  и  не  сказала,  что  было  с другой стороны, потому что

почувствовала, как что-то крепко прижало ее хвост к земле.

 

    Это  пришел за гнедым проснувшийся кучер Антон; он нечаянно наступил своим

сапожищем  на  компанию  и  раздавил  ее.  Одни  мухи  улетели обсасывать свою

мертвую,  обмазанную  вареньем,  маменьку,  да  ящерица  убежала  с оторванным

хвостом.  Антон взял гнедого за чуб и повел его из сада, чтобы запрячь в бочку

и  ехать за водой, причем приговаривал: «ну, иди ты, хвостяка!», на что гнедой

ответил только шептаньем.

 

    А  ящерица  осталась без хвоста. Правда, через несколько времени он вырос,

но  навсегда  остался каким-то тупым и черноватым. И когда ящерицу спрашивали,

как она повредила себе хвост, то она скромно отвечала:

 

    — Мне оторвали его за то, что я решилась высказать свои убеждения.

 

    И она была совершенно права.

ПЕРЛЫ
© 2006 iMama.ru
Контакты: info@imama.ru