У Вас есть чем дополнить сайт?
Присылайте Ваши рецепты, игры, сказки, перлы детей - все, что может пригодиться и будет интересно другим мамам!
Ваше имя, e-mail
Ваше сообщение
СКАЗКИ

Большое собрание сказок для детей всех возрастов. Отечественные и зарубежные авторы, сказки разных народов.

Аttalea princeps

В  одном  большом  городе  был  ботанический сад, а в этом саду — огромная

оранжерея  из  железа и стекла. Она была очень красива: стройные витые колонны

поддерживали всё здание; на них опирались легкие узорчатые арки, переплетенные

между  собою  целой  паутиной  железных  рам, в которые были вставлены стекла.

Особенно  хороша  была  оранжерея, когда солнце заходило и освещало ее красным

светом.  Тогда она вся горела, красные отблески играли и переливались, точно в

огромном, мелко отшлифованном драгоценном камне.

 

    Сквозь  толстые прозрачные стекла виднелись заключенные растения. Несмотря

на  величину  оранжереи,  им было в ней тесно. Корни переплелись между собою и

отнимали  друг у друга влагу и пищу. Ветви дерев мешались с огромными листьями

пальм, гнули и ломали их и сами, налегая на железные рамы, гнулись и ломались.

Садовники  постоянно обрезали ветви, подвязывали проволоками листья, чтобы они

не  могли  расти,  куда  хотят,  но это плохо помогало. Для растений нужен был

широкий  простор,  родной  край  и  свобода.  Они  были уроженцы жарких стран,

нежные,  роскошные создания; они помнили свою родину и тосковали о ней. Как ни

прозрачна  стеклянная  крыша,  но  она  не  ясное  небо. Иногда, зимой, стекла

обмерзали; тогда в оранжерее становилось совсем темно. Гудел ветер, бил в рамы

и заставлял их дрожать. Крыша покрывалась наметенным снегом. Растения стояли и

слушали  вой ветра и вспоминали иной ветер, теплый, влажный, дававший им жизнь

и  здоровье.  И им хотелось вновь почувствовать его веянье, хотелось, чтобы он

покачал их ветвями, поиграл их листьями. Но в оранжерее воздух был неподвижен;

разве  только  иногда  зимняя  буря выбивала стекло, и резкая, холодная струя,

полная  инея,  влетала под свод. Куда попадала эта струя, там листья бледнели,

съеживались и увядали.

 

    Но  стекла  вставляли  очень  скоро.  Ботаническим садом управлял отличный

ученый  директор и не допускал никакого беспорядка, несмотря на то что большую

часть  своего  времени  проводил  в занятиях с микроскопом в особой стеклянной

будочке, устроенной в главной оранжерее.

 

    Была  между  растениями  одна пальма, выше всех и красивее всех. Директор,

сидевший в будочке, называл ее по-латыни Attalea! Но это имя не было ее родным

именем: его придумали ботаники. Родного имени ботаники не знали, и оно не было

написано  сажей  на  белой  дощечке,  прибитой  к  стволу пальмы. Раз пришел в

ботанический  сад  приезжий из той жаркой страны, где выросла пальма; когда он

увидел ее, то улыбнулся, потому что она напомнила ему родину.

 

    — А! — сказал он. — Я знаю это дерево. — И он назвал его родным именем.

 

    — Извините,  -  крикнул  ему  из  своей  будочки  директор,  в  это  время

внимательно  разрезывавший  бритвою какой-то стебелек, — вы ошибаетесь. Такого

дерева,  какое  вы  изволили  сказать,  не существует. Это — Attalea princeps,

родом из Бразилии.

 

    — О  да,  — сказал бразильянец, — я вполне верю вам, что ботаники называют

ее — Attalea, но у нее есть и родное, настоящее имя.

 

    — Настоящее  имя  есть  то, которое дается наукой, — сухо сказал ботаник и

запер дверь будочки, чтобы ему не мешали люди, не понимавшие даже того, что уж

если что-нибудь сказал человек науки, так нужно молчать и слушаться.

 

    А  бразильянец  долго  стоял  и  смотрел  на дерево, и ему становилось всё

грустнее  и  грустнее. Вспомнил он свою родину, ее солнце и небо, ее роскошные

леса с чудными зверями и птицами, ее пустыни, ее чудные южные ночи. И вспомнил

еще,  что  нигде  не  бывал он счастлив, кроме родного края, а он объехал весь

свет. Он коснулся рукою пальмы, как будто бы прощаясь с нею, и ушел из сада, а

на другой день уже ехал на пароходе домой.

 

    А  пальма  осталась.  Ей  теперь стало еще тяжелее, хотя и до этого случая

было  очень  тяжело.  Она  была совсем одна. На пять сажен возвышалась она над

верхушками  всех  других  растений,  и  эти  другие  растения  не  любили  ее,

завидовали ей и считали гордою. Этот рост доставлял ей только одно горе; кроме

того, что все были вместе, а она была одна, она лучше всех помнила свое родное

небо  и  больше  всех  тосковала о нем, потому что ближе всех была к тому, что

заменяло  им  его:  к  гадкой стеклянной крыше. Сквозь нее ей виднелось иногда

что-то ; голубое:  то было небо, хоть и чужое, и бледное, но все-таки настоящее

голубое  небо.  И  когда растения болтали между собою, Attalea всегда молчала,

тосковала  и  думала только о том, как хорошо было бы постоять даже и под этим

бледненьким небом.

 

    — Скажите,  пожалуйста,  скоро  ли  нас будут поливать? — спросила саговая

пальма, очень любившая сырость. — Я, право, кажется, засохну сегодня.

 

    — Меня  удивляют ваши слова, соседушка, — сказал пузатый кактус. — Неужели

вам  мало того огромного количества воды, которое на вас выливают каждый день?

Посмотрите на меня: мне дают очень мало влаги, а я все-таки свеж и сочен.

 

    — Мы  не  привыкли быть чересчур бережливыми, — отвечала саговая пальма. -

Мы не можем расти на такой сухой и дрянной почве, как какие-нибудь кактусы. Мы

не  привыкли  жить  как-нибудь. И кроме всего этого, скажу вам еще, что вас не

просят делать замечания.

 

    Сказав это, саговая пальма обиделась и замолчала.

 

    — Что  касается  меня,  -  вмешалась  корица,  — то я почти довольна своим

положением.  Правда,  здесь скучновато, но уж я, по крайней мере, уверена, что

меня никто не обдерет.

 

    — Но  ведь  не  всех  же  нас обдирали, — сказал древовидный папоротник. -

Конечно,   многим   может   показаться   раем   и  эта  тюрьма  после  жалкого

существования, которое они вели на воле.

 

    Тут  корица,  забыв,  что  ее  обдирали,  оскорбилась  и  начала  спорить.

Некоторые  растения  вступились  за  нее,  некоторые за папоротник, и началась

горячая перебранка. Если бы они могли двигаться, то непременно бы подрались.

 

    — Зачем вы ссоритесь? — сказала Attalea. — Разве вы поможете себе этим? Вы

только  увеличиваете свое несчастье злобою и раздражением. Лучше оставьте ваши

споры  и  подумайте о деле. Послушайте меня: растите выше и шире, раскидывайте

ветви,  напирайте  на  рамы и стекла, наша оранжерея рассыплется в куски, и мы

выйдем на свободу. Если одна какая-нибудь ветка упрется в стекло, то, конечно,

ее  отрежут,  но  что  сделают с сотней сильных и смелых стволов? Нужно только

работать дружнее, и победа за нами.

 

    Сначала  никто  не  возражал  пальме: все молчали и не знали, что сказать.

Наконец саговая пальма решилась.

 

    — Всё это глупости, — заявила она.

 

    — Глупости!  Глупости! — заговорили деревья, и все разом начали доказывать

Attalea, что она предлагает ужасный вздор. — Несбыточная мечта! — кричали они.

-  Вздор!  Нелепость!  Рамы  прочны,  и мы никогда не сломаем их, да если бы и

сломали,  так  что  ж такое? Придут люди с ножами и с топорами, отрубят ветви,

заделают  рамы  и  всё  пойдет  по-старому. Только и будет. что отрежут от нас

целые куски…

 

    — Ну,  как  хотите! — отвечала Attalea. — Теперь я знаю, что мне делать. Я

оставлю  вас в покое: живите, как хотите, ворчите друг на друга, спорьте из-за

подачек  воды и оставайтесь вечно под стеклянным колпаком. Я и одна найду себе

дорогу.  Я  хочу  видеть  небо  и солнце не сквозь эти решетки и стекла, — и я

увижу!

 

    И  пальма гордо смотрела зеленой вершиной на лес товарищей, раскинутый под

нею.  Никто  из  них  не  смел  ничего  сказать ей, только саговая пальма тихо

сказала соседке-цикаде:

 

    — Ну,  посмотрим, посмотрим, как тебе отрежут твою большую башку, чтобы ты

не очень зазнавалась, гордячка!

 

    Остальные  хоть  и  молчали, но все-таки сердились на Attalea за ее гордые

слова.  Только  одна маленькая травка не сердилась на пальму и не обиделась ее

речами.  Это была самая жалкая и презренная травка из всех растений оранжереи:

рыхлая,  бледненькая,  ползучая, с вялыми толстенькими листьями. В ней не было

ничего  замечательного, и она употреблялась в оранжерее только для того, чтобы

закрывать голую землю. Она обвивала собою подножие большой пальмы, слушала ее,

и  ей  казалось, что Attalea права. Она не знала южной природы, но тоже любила

воздух  и свободу. Оранжерея и для нее была тюрьмой. «Если я, ничтожная, вялая

травка,  так  страдаю  без  своего  серенького  неба,  без  бледного  солнца и

холодного  дождя,  то  что должно испытывать в неволе это прекрасное и могучее

дерево!  — так думала она и нежно обвивалась около пальмы и ласкалась к ней. -

Зачем  я  не  большое  дерево?  Я  послушалась бы совета. Мы росли бы вместе и

вместе вышли бы на свободу. Тогда и остальные увидели бы, что Attalea права».

 

    Но  она  была  не  большое  дерево, а только маленькая и вялая травка. Она

могла  только  еще  нежнее  обвиться около ствола Attalea и прошептать ей свою

любовь и желание счастья в попытке.

 

    — Конечно,  у  нас  вовсе  не  так  тепло, небо не так чисто, дожди не так

роскошны,  как  в  вашей  стране, но все-таки и у нас есть и небо, и солнце, и

ветер.  У  нас  нет  таких  пышных  растений, как вы и ваши товарищи, с такими

огромными  листьями  и  прекрасными  цветами,  но и у нас растут очень хорошие

деревья:  сосны,  ели  и березы. Я — маленькая травка и никогда не доберусь до

свободы,  но  ведь  вы так велики и сильны! Ваш ствол тверд, и вам уже недолго

осталось  расти  до  стеклянной крыши. Вы пробьете ее и выйдете на божий свет.

Тогда  вы  расскажете  мне,  всё  ли  там  так  же прекрасно, как было. Я буду

довольна и этим.

 

    — Отчего  же,  маленькая  травка,  ты  не хочешь выйти вместе со мною? Мой

ствол  тверд  и  крепок:  опирайся на него, ползи по мне. Мне ничего не значит

снести тебя.

 

    — Нет  уж,  куда  мне!  Посмотрите,  какая  я  вялая  и  слабая: я не могу

приподнять  даже  одной  своей веточки. Нет, я вам не товарищ. Растите, будьте

счастливы.  Только  прошу  вас,  когда  выйдете на свободу, вспоминайте иногда

своего маленького друга!

 

    Тогда  пальма принялась расти. И прежде посетители оранжереи удивлялись ее

огромному  росту,  а  она  становилась  с каждым месяцем выше и выше. Директор

ботанического  сада  приписывал  такой  быстрый рост хорошему уходу и гордился

знанием, с каким он устроил оранжерею и вел свое дело.

 

    — Да-с, ; взгляните-ка ; на  Attalea  princeps, — говорил он. — Такие рослые

экземпляры редко встречаются и в Бразилии. Мы приложили всё наше знание, чтобы

растения  развивались  в теплице совершенно так же свободно, как и на воле, и,

мне кажется, достигли некоторого успеха.

 

    При  этом  он с довольным видом похлопывал твердое дерево своею тростью, и

удары  звонко  раздавались  по  оранжерее.  Листья  пальмы вздрагивали от этих

ударов. О, если бы она могла стонать, какой вопль гнева услышал бы директор!

 

    «Он  воображает,  что  я  расту  для его удовольствия, — думала Attalea. -

Пусть воображает!..»

 

    И  она  росла,  тратя  все соки только на то, чтобы вытянуться, и лишая их

свои  корни  и  листья.  Иногда  ей  казалось,  что  расстояние  до  свода  не

уменьшается. Тогда она напрягала все силы. Рамы становились всё ближе и ближе,

и наконец молодой лист коснулся холодного стекла и железа.

 

    — Смотрите, смотрите, — заговорили растения, — куда она забралась! Неужели

решится?

 

    — Как она страшно выросла, — сказал древовидный папоротник.

 

    — Что ж, что выросла! Эка невидаль! Вот если б она сумела растолстеть так,

как  я!  -  сказала  толстая  цикада,  со  стволом, похожим на бочку. — И чего

тянется? Всё равно ничего не сделает. Решетки прочны, и стекла толсты.

 

    Прошел  еще месяц. Attalea подымалась. Наконец она плотно уперлась в рамы.

Расти  дальше было некуда. Тогда ствол начал сгибаться. Его лиственная вершина

скомкалась, холодные прутья рамы впились в нежные молодые листья, перерезали и

изуродовали  их,  но дерево было упрямо, не жалело листьев, несмотря ни на что

давило  на  решетки,  и  решетки уже подавались, хотя были сделаны из крепкого

железа.

 

    Маленькая травка следила за борьбой и замирала от волнения.

 

    — Скажите мне, неужели вам не больно? Если рамы уж так прочны, не лучше ли

отступить? — спросила она пальму.

 

    — Больно?  Что значит больно, когда я хочу выйти на свободу? Не ты ли сама

ободряла меня? — ответила пальма.

 

    — Да,  я ободряла, но я не знала, что это так трудно. Мне жаль вас. Вы так

страдаете.

 

    — Молчи, слабое растенье! Не жалей меня! Я умру или освобожусь!

 

    И  в  эту  минуту  раздался звонкий удар. Лопнула толстая железная полоса.

Посыпались  и  зазвенели осколки стекол. Один из них ударил в шляпу директора,

выходившего из оранжереи.

 

    — Что это такое? — вскрикнул он, вздрогнув, увидя летящие по воздуху куски

стекла.  Он  отбежал  от оранжереи и посмотрел на крышу. Над стеклянным сводом

гордо высилась выпрямившаяся зеленая крона пальмы.

 

 

 

    «Только-то? ; -  думала  она. — И это всё, из-за чего я томилась и страдала

так долго? И этого-то достигнуть было для меня высочайшею целью?»

 

    Была  глубокая  осень,  когда  Attalea  выпрямила  свою вершину в пробитое

отверстие.  Моросил  мелкий  дождик  пополам со снегом; ветер низко гнал серые

клочковатые  тучи. Ей казалось, что они охватывают ее. Деревья уже оголились и

представлялись  какими-то безобразными мертвецами. Только на соснах да на елях

стояли  темно-зеленые ; хвои. Угрюмо смотрели деревья на пальму: «Замерзнешь! -

как  будто  говорили  они  ей.  -  Ты не знаешь, что такое мороз. Ты не умеешь

терпеть. Зачем ты вышла из своей теплицы?»

 

    И  Attalea  поняла, что для нее всё было кончено. Она застывала. Вернуться

снова  под  крышу?  Но  она  уже не могла вернуться. Она должна была стоять на

холодном  ветре,  чувствовать  его  порывы  и  острое  прикосновение снежинок,

смотреть   на   грязное  небо,  на  нищую  природу,  на  грязный  задний  двор

ботанического  сада, на скучный огромный город, видневшийся в тумане, и ждать,

пока люди там, внизу, в теплице, не решат, что делать с нею.

 

    Директор приказал спилить дерево.

 

    — Можно  бы надстроить над нею особенный колпак, — сказал он, — но надолго

ли  это?  Она опять вырастет и всё сломает. И притом это будет стоить чересчур

дорого. Спилить ее!

 

    Пальму  привязали канатами, чтобы, падая, она не разбила стен оранжереи, и

низко,  у  самого  корня,  перепилили  ее.  Маленькая травка, обвивавшая ствол

дерева,  не  хотела  расстаться  со своим другом и тоже попала под пилу. Когда

пальму  вытащили из оранжереи, на отрезе оставшегося пня валялись размозженные

пилою, истерзанные стебельки и листья.

 

    — Вырвать  эту  дрянь и выбросить, — сказал директор. — Она уже пожелтела,

да и пила очень попортила ее. Посадить здесь что-нибудь новое.

 

    Один  из  садовников  ловким  ударом заступа вырвал целую охапку травы. Он

бросил ее в корзину, вынес и выбросил на задний двор, прямо на мертвую пальму,

лежавшую в грязи и уже полузасыпанную снегом.

ПЕРЛЫ
© 2006 iMama.ru
Контакты: info@imama.ru