У Вас есть чем дополнить сайт?
Присылайте Ваши рецепты, игры, сказки, перлы детей - все, что может пригодиться и будет интересно другим мамам!
Ваше имя, e-mail
Ваше сообщение
СКАЗКИ

Большое собрание сказок для детей всех возрастов. Отечественные и зарубежные авторы, сказки разных народов.

Бестелесная команда

Из сборника «Солдатские сказки»

 

 

    Шел  солдатик  на  станцию,  с  побывки  на  позицию возвращался. У опушки

поселок  вилами  раздвоился:  ни  столба,  ни  надписи,  -  мужичкам  это  без

надобности.  Куда,  однако, направление держать? Вправо, аль влево? Видит, под

сосной  избушка  притулилась,  сруб обомшелый, соломенный козырек набекрень, в

оконце,  словно  бельмо,  дерюга  торчит.  Ступил  солдат  на крыльцо, кольцом

брякнул: ни человек не откликнулся, ни собака не взлаяла.

 

    Наддал  он  плечом,  взошел  в  горницу.  Видит,  на лавке старая старушка

распространилась,  коленки  вздела,  на  полати смотрит, тяжело дышит. Из себя

словно  мурин,  совсем  почернела.  В  переднем углу заместо иконы сухая тыква

висит, куриные лапки в одну шеренгу прибиты.

 

    — Здравствуй,  бабушка…  Куда  на станцию поворот держать, — вправо, аль

влево?

 

    — Ох,   сынок…   На   обгорелый  дуб  целиной-лугом ; ступай.  Пешему  не

заказано…  Да  не  подашь  ли  мне,  старой,  водицы  испить? Совсем, сынок,

помираю!

 

    Зачерпнул солдат ковшиком, сам все на передний угол посматривает.

 

    — Что ж у тебя, бабушка, иконы-то не видать? Из татарок ты, что ли?

 

    — Тьфу,  тьфу,  служивый!.. Русская я, орловской породы, мценского завода.

Да  знахарством  все  промышляла  по  слабости  здоровья. Рукоделие такое: бес

ухмыляется,  ангел  рукой  закрывается.  Стало  быть, образ мне в избе держать

несподручно.  Всухомятку молюсь, — на порог выйду, звездам поклонюсь, «Славу в

вышних» пошепчу… Авось Господь-Бог услышит.

 

    — А  по  какой  части,  бабушка,  ты  орудуешь больше? По штатской, аль по

военной?

 

    — По  штатской,  яхонт,  по  штатской.  Отстуду, скажем, между мужем-женой

прекратить, альбо от зубной скорби заговорить… Деток кому подсудобить, ежели

потребуется.  Худого  не  делала.  А  по  военной, что ж… В стародавние годы

заговоры  по ратному делу действовали, пули свинцовые отводили. А ныне, сынок,

сказывают,   кулеметы   какие-то  ; пошли.  Так  веером  стальным  и  поливают.

Управься-ка с машиной этакой!..

 

    Вздохнул солдатик.

 

    — Ну,  бабушка,  ничего.  На  себе  поснесем,  да  вас побережем. Кланяйся

родителям,  в  случае  чего… В запрошлом году они скончавшись. Будь здорова,

бабушка, помирай себе с Богом…

 

    Только  встал,  обернулся,  — слышит, у ног тварь какая-то мяучит, о сапог

мягкая  шуба трется, а ничего не видит… Протер он обшлагом буркалы, — что за

бес…  Плошка пустая у порога подпрыгнула, метла прочь сама откатилась, голос

шершавый все пуще мяучит-надрывается.

 

    — Ох,  — говорит, — бабка! Что ж это за наваждение? Душа кошачья у тебя по

избе без лап, без хвоста бродит…

 

    — А  это,  соколик,  кот  мой,  Мишка.  Плесни-ка ; ему молочка в плошку. Я

сегодня по слабосильности и с лавки не вставала. Голоден он, чай.

 

    — Да где кот-то, бабушка?

 

    — Плесни,  плесни.  Экой  ты,  солдат,  надоеда…  Налил солдат из крынки

полную   плошку.  Глядит:  молоко  стрепенулось,  кверху  подпрыгивает,  будто

ложечкой  кто  сливки взбивает. Брызги во все стороны… Дрожит плошка, молоко

убывает  да убывает, глядь-поглядь — само в себя ушло, края подлизаны, даже до

сухости…

 

    Обалдел солдат, на бабушку уставился. Усмехается старушка.

 

    — На  войне был, а пустякам удивляешься. Настой-зелье я по своей секретной

надобности  сварила,  остудить  под  лавку поставила. А он, дурак Мишка, сдуру

лизнул,  вот  и  бестелесным стал. Да пусть так бродит, мне все одно помирать.

Авось в бестелесном виде промышлять ему способнее будет.

 

    Загорелась  солдатская  душа  до чужого ковша, — по какой причине и сам не

знает…

 

    — Ох,  родненькая…  Дай-ка ; мне  состава  энтого,  умора  ведь  какая…

Солдатикам  на  позиции  тошно, тоска смертная. А тут этакая забава… Уж я за

тебя  в  варшавском  соборе  рублевую свечу поставлю: окопный солдат вроде как

святой, — тебе это без пользы будет.

 

    Закашлялась старушка, зашлась, поплевала в тряпочку, отдышалась и говорит:

 

    — Экий  ты  младенец  стоеросовый…  Ну  что ж, бери! Свои бросили, чужой

пожалел, водой попоил… Только смотри, шути да откусывай… Ежели какую тварь

либо  человека  в  бестелесный вид приведешь, помни, орел: только водкой зелье

мое  и  прополаскивается.  Рюмку-другую ; вольешь,  сразу  предмет  в тело свое

войдет, натуральность свою обнаружит…

 

    Солдат  одной  рукой за чашку, другой за баклажку. Перелил, бабушке в пояс

поклонился,  и  за  дверь  -  целиной-лугом на обгорелый дуб, к своей станции.

Зелье  на  боку  в  баклажке  булькает,  -  аж  селезенка  у солдата с радости

заиграла, до того забавная вещь.

 

 

 

                                 * * *

 

    С  этапа на этап — докатился солдат до своего места, в аккурат час в час в

свою  роту  заявился.  О  ту пору полк ихний в ближний тыл на отдых-пополнение

оттянули.  Старослужащим вольготнее стало, — винтовку почистил, шинель залатал

и вались на свою койку, потолочные балки в бараке пересчитывай.

 

    А  свежих  бородачей  во дворе обламывают. Занятие идет, соломенное чучело

колоть  учат:  штык по шейку всади, да назад одним духом с умом выверни. Ходит

ротный,  присматривает,  не  очень  и ему весело запасных вахлаков обтесывать.

Зевнул в белую перчатку, фельдфебеля спрашивает:

 

    — А что ж, Назарыч, Шарика нашего не видать?

 

    — Не  могу  знать!  Второй  день  в  безвестной отлучке. Тоже тварь живая,

амуры, надо быть, тыловые завелись.

 

    Повернулся  ротный на подковах, Назарычу занятия предоставил, в канцелярию

ротную  пошел  приказы  полковые перелистывать. Слышит, за перегородкой в углу

кто-то ; посвистывает.  Шарика кличет, — в ответ собачка урчит, веселым голосом

огрызается.  Поглядел  он  в щелку: сидит это солдатик Каблуков, что намедни с

отпуска вернулся, на сундучке. Одна нога в сапоге, другая в портянке. Свистит,

пальцами прищелкивает, а перед ним, — Господи, спаси-помилуй! — пустой сапог в

воздухе носится, кверху носком взметывается.

 

    Дрогнул  ротный,  а  уж  на что храбрый был, самому дьяволу не спустит. За

столик  рукой  придержался. Дошел до порога, за косяк ухватился… Стрепенулся

Каблуков,  вскочил,  вытянулся,  а сапог округ него так в присядку и задувает,

уши  по  голенищам  треплются,  а  из  голенища,  будто  из граммофонной дыры:

«Ряв-ряв!» ; Да  вдруг  сапог  прямо  на  ротного,  будто к родному брату, — по

коленке  его  хлопает,  в  руку подметкой тычется. Побелел ротный — на елку бы

влез, да елки нетути…

 

    — Ох,  — говорит, — Каблуков, плохо мое дело… Прошлогодняя контузия, вот

она  когда  себя  оказывает.  Беги  за  Назарычем, пусть меня скорей в лазарет

свезет… А то, пожалуй, оборони Бог, кусаться начну.

 

    Оробел Каблуков, к земле прирос. Однако кое-как губы расклеил:

 

    — Не   извольте,   ваше   высокородие,   тревожиться.  Сапог  натуральный,

интендантской  кожи.  А  что  он  сам  летает,  будьте без сумленья, собачку я

бестелесную  учил  поноску  носить.  Да  тут  вы  сбоку взошли, не приметил я,

напужал только ваше высокородие занапрасно.

 

    Выпучил ротный глаза.

 

    Что ты… окстись!.. Какая-такая бестелесная собачка?

 

    — Да наш Шарик! Я его, ваше высокородие, наскрозь прозрачной настойкой для

забавы обработал. Скажем, как стекло: виду нет, а в руку взять можно.

 

    Ротный так на сундучок и опустился:

 

    — Ну, Каблуков, придется, видно, нас двоих в тихое отделение на лазаретной

линейке  везти.  Я  телесные  сапоги  в  воздухе ловить буду, а ты бестелесной

собачкой забавляться. Видишь, что война из людей делает.

 

    Однако,  Каблуков,  хочь  и  подчиненный, поперек тут врезался, видит, чем

дело тут плохим пахнет. Обсказал все, как есть, про помирающую старушку да про

кошкино молоко.

 

    — Я  ж,  ваше  высокородие, против присяги не пошел. Мог в лучшем виде сам

себя  смыть,  стеклянным  студнем по всей России перекатываться… Поймай-ка у

сокола  на  плече, у бабы под мышкой… Ан к окопной страде вернулся. Вы, ваше

высокородие, извольте сундучок ослобонить, я вам чичас все наружу произведу, -

от своего начальника какие секреты!..

 

    Звякнул  сундучок  веселой  пружиной. Каблуков одной рукой шкалик вытащил,

другой невидимую собачку к себе притянул, бестелесную пасть ей раскрыл.

 

    — Ишь  ты,  ртуть  курчавая!..  Ротный  армейский  цупик,  а  насчет водки

отворачивается. За пальцы меня хватать? Своего отделенного начальника? Готово,

ваше высокородие, извольте получить.

 

    И, действительно… Бабушке твоей Хны-Хны, преподобной Печерице! Сапог сам

собой  на  земь  швякнулся,  а промеж пальцев у Каблукова мясная собачка-Шарик

вьется,  пасть  раззявила,  нос  морщит,  лапой  по  языку  машет,  винный дух

соскребывает.

 

    Ротный по сторонам глянул, воздуху глотнул, Каблукову в самое ухо выпалил:

 

    — Никому не показывал?

 

    — Никак нет! Я, ваше высокородие, всей роте сюрприз готовил. В балагане на

ярманке  и за двугривенный такого сюжета не покажут. Пусть, думаю, узнают, кто

есть таков Егор Каблуков…

 

    — Эх  ты, — говорит ротный, — телятина с косточкой… Смотри ж, чтобы мышь

не  прознала,  чтоб  муха  не  догадалась…  Чтоб  ветер  не  подсмотрел. Ох,

Каблуков, чего это мы теперь с тобой разделаем… Наград в штабе не хватит!

 

    И  пошел  к  дверям,  будто  в мазурке поплыл, — один глаз лукавый, другой

задумчивый…

 

 

 

                                 * * *

 

    Часы  заведи,  а ходить сами будут. К закату из полкового штаба вестовой в

барак  вкатывается:  экстренно,  мол,  Каблукову  явиться,  да  чтоб  с ротной

собачкой пожаловал. Фельдфебель удивляется, землячки рты порасстегнули, однако

Каблуков  ни  гу-гу… ; Ноги шагают, а рука в затылке скребет: беспокойства-то

сколько от старушки этой помирающей произошло.

 

    Переступил  он  через  штаб-крылечко, ; писаря  за столами переглядываются,

полковой  адъютант, насупившись, ус теребит, — почему, мол, такая секретность?

Через  него  же  первого  всякие  тайности  происходили, а тут накось, — серый

солдат со сверхштатной собачкой, и хочь бы слово… Обидно.

 

    Провели  Каблукова  в дальний закуток. Сам командир полка коридорную дверь

на  два поворота замкнул, вторую прикрыл. — Ох, милый друг, Егор Спиридонович,

что-то будет?.. И ротный тут же: один глаз лукавый, другой и того лукавее.

 

    Дернул  командир  плечом,  щеки пламенем отливают. Дать бы ему, Каблукову,

промеж  глаз,  а ротного налево-кругом на гауптвахту, суток на десять, пока не

очухается… Ан сначала-то проверить надо.

 

    — Ну что ж, показывай, голубь. А уж потом и я тебе по-ка-жу…

 

    И зубом золотым скрипнул.

 

    Подтянулся  Каблуков. Он что ж, худого не замышлял. Схватил Шарика поперек

живота, баклажку вынул, да в пасть ему пропорцию и влил: сгинул Шарик, как дым

разошелся.

 

    Повеселел  тут  солдат  совсем,  а  командира полка аж в малиновый румянец

вдарило.

 

    — Разрешите, ваше высокородие, фуражечку вашу?

 

    Насмелился Каблуков, снял со стола да бестелесной собачке в зубы. И пошла,

братцы,  мои,  командирова  фуражка  козлом  по  всей  горнице  скакать, будто

нечистая сила в нее из-под половиц поддувает…

 

    Перекрестился командир мелкой щепотью.

 

    — Тьфу,  тьфу!..  Простая  деревенская баба, кочерга ей под пятое ребро, а

какую военную химию надумала!..

 

    Глаз  у  него,  конечно,  по иному заиграл: та же опара, да другой кисель.

Потрепал Каблукова по защитному погону, ротного к грудям прижал.

 

    — С  Богом!  Валите  в  мою  голову! Только, чтоб и воробей на телеграфной

проволоке до поры-времени не услышал… Убью!

 

    Обратил  Каблуков  Шарика  в  первобытное  состояние,  шкалик-то ; с  собой

прихватил, и за ротным на вольный воздух выкатился.

 

    А   ротный   так   и  кипит.  Чичас  через  федьдфебеля  десять  отчаянных

самохрабрейших  охотников  вызвал.  В  баню  их  собрал,  потому к бане рощица

примыкала,  — очень это по диспозиции способно было. Выстроились молодцы, один

к  одному  -  хоть  в  Семеновский  полк  в  первую  роту  — и то не подгадят.

Разведчики рьяные, — блоха за немецкой пазухой повернется, и то уследят.

 

    Про  помирающую старушку ротный им, само-собой, обсказывать не стал. Зачем

православных  землячков  в  сумление вгонять, — по нечистой линии сам Скобелев

сдрейфит…

 

    — Вот,  -  говорит,  -  львы,  слыхали, небось, — аеропланты теперь наши в

краску-невидимку ; красить  начали.  Достигаем  до  точки.  Разговор был, что и

наушники такие к моторам приспособлять начали. Глушители то-исть! Фыркнет он в

небо,  ни  цвета,  ни  зуда,  ни стрепета. Врагу каюк, нам чистая польза… Ан

теперь  в  главном  штабе  у нас новую вещь удумали… Состав такой безвредный

один  доктор  химический сообразил. Хлебнешь рюмку, сразу тебя в бестелесность

ударит,  -  ни  ногтей,  ни пупка, будто столб воздуха на невидимых подметках.

Поняли, львы?

 

    — Так  точно,  поняли.  А как же опосля, ваше высокородие, когда замирение

произойдет? У нас у всех жены-детки. Неудобно по домашности…

 

    Усмехнулся ротный.

 

    — Ничего, не робей. Вернемся с разведки, всем по чарке поднесу. Водка вмиг

состав этот створаживает, опять все в теплое тело войдем. Ужель стану я солдат

своих  самолучших  портить?  Да я ж с вами… Из приварочной экономии командир

всем  по  десяти целковых обещал, окромя награды, — да и я от себя прибавлю…

Подошвы войлоком все подшили?

 

    — Так точно, подшили.

 

    Повеселели львы. Да и Каблукова взмыло: ишь ты, с какой малости такое дело

развернулось… А насчет доктора, может, ротный и правду сбрехнул: доктор этот

в  мирное  время,  может,  в  орловском  земстве  служил, — старушка от него и

позаимствовала.

 

    — Ну,  Каблуков,  -  говорит  ротный,  -  действуй… Только как же насчет

обмундирования?  Немцы  ж по пустым штанам-гимнастеркам палить будут. Это нам,

друг, не модель.

 

    — Не извольте тревожиться! Обмундирование я, ваше высокородие, спрысну! Уж

насчет  этого сам призадумывался, — однако действует… На Шарике ж ошейника и

видом  не видать было. Винтовок, между прочим, брать не придется. Сталь-дерево

нипочем не поддается. Старушка-то не доглядела…

 

    Сверкнул ротный глазом.

 

    — На  кой  ляд  нам винтовки! Не в них в этом деле сила… Только, ребята,

друг  дружку  на аршин дистанции бечевками связать надо, а то разбредемся, как

туман  в поле. Говорить-то только тихим шопотом придется. Господи, благослови!

Действуй, Каблуков.

 

    Выстроились  десять  охотников в ряд. Кажному Каблуков по деревянной ложке

налил, ротному последнему. Спрыснул всех, сам остатки хлебнул… Пронзительный

состав!..

 

    Скрипнула  дверь.  В  рощице за баней кусты зашуршали, будто ветер зеленую

дорожку  надвое распахнул. А ветра, между прочим, и с детское дыхание не было:

на  лугу  спокой-тишина, ; пушинку оброни, сама наземь падет и не дрогнет. Огни

кое-где ; по окраинным халупам зажглись, туман вечерний у моста всколыхнулся, -

воздух сам с собой разговаривает:

 

    — Эх, покурить бы теперь, ваше высокородие…

 

    — Я тебе покурю. Пополам перерву, да еще надвое…

 

    — Кто там с правого фланга споткнулся?

 

    — Ничего…  Держалась  кобыла  за  оглоблю,  да  упала.  Вали,  землячки,

дальше…

 

 

 

                                 * * *

 

    Отмахали  верст  с  десять. Притомились солдатики, потому хочь видимости в

них  не  было,  однако,  пятки  горят,  как  у настоящих. По дороге, как через

местечко  шли,  баба полька, — из себя мед на рессорах, — руками всплеснула, к

фонарю  отскочила,  глаза выкатила… «Иезус-Мария! Плечо горит, будто медведь

облапил, — а на улице никого!..» Затряслась, подол собрала и — ходу.

 

    Зыкнул ротный, по голосу сразу признать можно:

 

    — Какой  там кобель на правом фланге озорует? Смотри, Востяков, как в тело

войду, морду тебе за это самое набью окончательно. Зачем бабу обижаешь?

 

    — Подвернулась  она,  ваше  высокородие.  Виноват!  Эх, горе, на веревочке

идем,  а то занятно уж очень, как в этом самом виде ежели бы подкатиться к ней

по настоящему…

 

    — Я  тебе  подкачусь…  Обменяйся  с ним, Козелков, местом. Разыгрался он

что-то, как бугай в клевере.

 

    У крайних домов на взгорье спохватился ротный:

 

    — А ну-ка-сь, Каблуков! Веревочку я тебе приспущу. Смотайся-как в лавочку,

колбасы возьми конец, а то, окромя хлеба, провианту с собой не прихватили.

 

    — Да как, ваше высокородие, брать-то? Колбаса по воздуху поплывет, купец с

перепугу крик поднимет, лавку замкнет. Попаду я тогда, как козел в прорубь.

 

    Двинул его ротный невидимым локтем в невидимую косточку.

 

    — Порассуждай  у  меня!  Ты,  хлюст, думаешь, что ежели скрозь тебя фонарь

видать,  так  ты  и  разговаривать  можешь? Каблуки вместе! В походе кур-гусей

слизываешь,  ни  одна бабка не встрепенется, — а тут учить тебя. Рупь смотри в

кассу вбрось, не азиаты мы колбасу даром брать…

 

    Слетал  Каблуков  тихо-благородно. ; Рупь за колбасу, конечно, многовато…

Полтинник подкинул, семь гривен сдачи себе отсчитал.

 

    Пошли дальше. Собачки к следам принюхиваются, воют. Растолкуй-ка им, в чем

тут секрет… Камнями кое-как отогнали, — неудобно ж команде по такому делу со

свитой идти.

 

    К  самым,  почитай, позициям нашим подошли. Темень кругом, не приведи Бог.

Прожектор  кой-где ; немецкий  из-за ; речки  светлым  хоботом рыщет. Сползет, и

совсем ослепнешь… Хочь ты телесный, хочь бестелесный, а ежели сам не видишь,

— куда пойдешь?

 

    Свернул ротный командир в бор.

 

    — Ложись,  братцы!  Пожуем  малость, да и спать. Завтра чуть свет перейдем

линию. Лопатки-то с собой прихватили?

 

    — Так точно, — как приказано. Под гимнастерки подоткнули.

 

    — То-то! ; Первым  делом под их пороховой погреб подкоп подведем. Верстах в

двух  он  от  ихнего расположения, это нам доподлинно известно. Бог поможет, и

начальника  их  дивизии  в  лучшем виде скрадем — и не фукнет. Наделаем, львы,

делов!  Только  смотри у меня, — ни чихать, ни кашлять… К бабам ихним ни-ни!

Знаю  я  вас,  бестелесных…  Ежели  у  кого ненароком бечевка лопнет, помни:

сигнал-пароль ; «Ах  вы  сени  мои,  сени»…  По  свисту своих и найдешь… Из

подвигов подвиг, Господи благослови!

 

    К сосне притулился, шинельку подтянул — и готов.

 

    На войне заснуть — люльки не надо, проснуться и того легче…

 

 

…………………………………………………………………

 

 

    Только  это серая мгла по низу по стволам пробилась, вскочил ротный, будто

и  не спал. Глянул округ себя, да так по невидимой фуражке себя и хлопнул. Вся

его  команда не то, чтобы львы, будто коты мокрые стоят в одну шеренгу во всей

своей  натуральности… Даже смотреть тошно. Веревочка между ими обвисла, сами

в землю потупились, а Каблуков всех кислее, чисто как конокрад подшибленный.

 

    Дернул  бестелесный ротный за веревочку — хрясь!.. — от команды отделился,

да  как  загремит…  Хочь  и  не  видать,  да  слышно:  лапа  перед ним так и

всколыхнулась.  С  пять  минут  поливал,  все пехотно-армейские слова, которые

подходящие,   из   себя  выдул.  А  как  немного  полегчало,  хриплым  голосом

спрашивает:

 

    — Да как же это, Каблуков, сталось?! Стало быть состав твой только от зари

до зари действует. Стало быть, старушка твоя…

 

    И  пошел  опять  старушку  благословлять.  Не удержишься, случай уж больно

сурьезный.

 

    Вскинул Каблуков глаза, кается-умоляет:

 

    — Ваше  высокородие!  Без  вины  виноват!  Хочь  душу  из  меня на колючую

проволоку  намотайте,  сам  больше того казнюсь. Вчерась, как колбасу покупал,

штоф  коньяку  заодно  спроворил.  Старушка-то ; помирающая,  оглобля ей в рот,

явственно  ж сказала: только водкой политура эта бестелесная и сводится. А про

коньяк  ни слова. Выпили мы ночью без сумления по баночке. Ан, вот, грех какой

вышел…

 

    Что  ротному  делать?  Не  зверь  ведь, человек понимающий. Ткнул легонько

Каблукова в переносье.

 

    — Эх  ты, вареник с мочалкой… Что ж я теперь полковому командиру доложу?

Зарезал ты меня!..

 

    — Не  извольте,  ваше  высокородие,  огорчаться.  Немцы, допустим, газовую

атаку произвели, — состав наш и разошелся. Так и доложите…

 

    Голос за сосной ничего, добрее стал:

 

    — Ишь ты, дипломат голландский! Ладно уж! Только смотри, ребята, никому ни

полслова.  Ну  что ж, давай и мне коньяку, надо и мне слюду бестелесную с себя

смыть.

 

    Смутился  Каблуков,  подает  штоф,  а там на дне капля за каплей гоняется.

Опрокинул  ротный,  пососал,  ан  порции не хватило. Заголубел весь, будто лед

талый, а в тело настоящее не вошел.

 

    — Ах, ироды!.. Слетай, Каблуков, на перевязочный, спирту мне добудь хочь с

чашечку.  А  то  в  этом  виде  как  же ворочаться-то: начальник не начальник,

студень не студень…

 

    Благословил  этак в полсердца Каблукова, в вереске под сосной схоронился и

стал дожидаться.

Из сборника «Солдатские сказки»

 

 

    Шел  солдатик  на  станцию,  с  побывки  на  позицию возвращался. У опушки

поселок  вилами  раздвоился:  ни  столба,  ни  надписи,  -  мужичкам  это  без

надобности.  Куда,  однако, направление держать? Вправо, аль влево? Видит, под

сосной  избушка  притулилась,  сруб обомшелый, соломенный козырек набекрень, в

оконце,  словно  бельмо,  дерюга  торчит.  Ступил  солдат  на крыльцо, кольцом

брякнул: ни человек не откликнулся, ни собака не взлаяла.

 

    Наддал  он  плечом,  взошел  в  горницу.  Видит,  на лавке старая старушка

распространилась,  коленки  вздела,  на  полати смотрит, тяжело дышит. Из себя

словно  мурин,  совсем  почернела.  В  переднем углу заместо иконы сухая тыква

висит, куриные лапки в одну шеренгу прибиты.

 

    — Здравствуй,  бабушка…  Куда  на станцию поворот держать, — вправо, аль

влево?

 

    — Ох,   сынок…   На   обгорелый  дуб  целиной-лугом ; ступай.  Пешему  не

заказано…  Да  не  подашь  ли  мне,  старой,  водицы  испить? Совсем, сынок,

помираю!

 

    Зачерпнул солдат ковшиком, сам все на передний угол посматривает.

 

    — Что ж у тебя, бабушка, иконы-то не видать? Из татарок ты, что ли?

 

    — Тьфу,  тьфу,  служивый!.. Русская я, орловской породы, мценского завода.

Да  знахарством  все  промышляла  по  слабости  здоровья. Рукоделие такое: бес

ухмыляется,  ангел  рукой  закрывается.  Стало  быть, образ мне в избе держать

несподручно.  Всухомятку молюсь, — на порог выйду, звездам поклонюсь, «Славу в

вышних» пошепчу… Авось Господь-Бог услышит.

 

    — А  по  какой  части,  бабушка,  ты  орудуешь больше? По штатской, аль по

военной?

 

    — По  штатской,  яхонт,  по  штатской.  Отстуду, скажем, между мужем-женой

прекратить, альбо от зубной скорби заговорить… Деток кому подсудобить, ежели

потребуется.  Худого  не  делала.  А  по  военной, что ж… В стародавние годы

заговоры  по ратному делу действовали, пули свинцовые отводили. А ныне, сынок,

сказывают,   кулеметы   какие-то  ; пошли.  Так  веером  стальным  и  поливают.

Управься-ка с машиной этакой!..

 

    Вздохнул солдатик.

 

    — Ну,  бабушка,  ничего.  На  себе  поснесем,  да  вас побережем. Кланяйся

родителям,  в  случае  чего… В запрошлом году они скончавшись. Будь здорова,

бабушка, помирай себе с Богом…

 

    Только  встал,  обернулся,  — слышит, у ног тварь какая-то мяучит, о сапог

мягкая  шуба трется, а ничего не видит… Протер он обшлагом буркалы, — что за

бес…  Плошка пустая у порога подпрыгнула, метла прочь сама откатилась, голос

шершавый все пуще мяучит-надрывается.

 

    — Ох,  — говорит, — бабка! Что ж это за наваждение? Душа кошачья у тебя по

избе без лап, без хвоста бродит…

 

    — А  это,  соколик,  кот  мой,  Мишка.  Плесни-ка ; ему молочка в плошку. Я

сегодня по слабосильности и с лавки не вставала. Голоден он, чай.

 

    — Да где кот-то, бабушка?

 

    — Плесни,  плесни.  Экой  ты,  солдат,  надоеда…  Налил солдат из крынки

полную   плошку.  Глядит:  молоко  стрепенулось,  кверху  подпрыгивает,  будто

ложечкой  кто  сливки взбивает. Брызги во все стороны… Дрожит плошка, молоко

убывает  да убывает, глядь-поглядь — само в себя ушло, края подлизаны, даже до

сухости…

 

    Обалдел солдат, на бабушку уставился. Усмехается старушка.

 

    — На  войне был, а пустякам удивляешься. Настой-зелье я по своей секретной

надобности  сварила,  остудить  под  лавку поставила. А он, дурак Мишка, сдуру

лизнул,  вот  и  бестелесным стал. Да пусть так бродит, мне все одно помирать.

Авось в бестелесном виде промышлять ему способнее будет.

 

    Загорелась  солдатская  душа  до чужого ковша, — по какой причине и сам не

знает…

 

    — Ох,  родненькая…  Дай-ка ; мне  состава  энтого,  умора  ведь  какая…

Солдатикам  на  позиции  тошно, тоска смертная. А тут этакая забава… Уж я за

тебя  в  варшавском  соборе  рублевую свечу поставлю: окопный солдат вроде как

святой, — тебе это без пользы будет.

 

    Закашлялась старушка, зашлась, поплевала в тряпочку, отдышалась и говорит:

 

    — Экий  ты  младенец  стоеросовый…  Ну  что ж, бери! Свои бросили, чужой

пожалел, водой попоил… Только смотри, шути да откусывай… Ежели какую тварь

либо  человека  в  бестелесный вид приведешь, помни, орел: только водкой зелье

мое  и  прополаскивается.  Рюмку-другую ; вольешь,  сразу  предмет  в тело свое

войдет, натуральность свою обнаружит…

 

    Солдат  одной  рукой за чашку, другой за баклажку. Перелил, бабушке в пояс

поклонился,  и  за  дверь  -  целиной-лугом на обгорелый дуб, к своей станции.

Зелье  на  боку  в  баклажке  булькает,  -  аж  селезенка  у солдата с радости

заиграла, до того забавная вещь.

 

 

 

                                 * * *

 

    С  этапа на этап — докатился солдат до своего места, в аккурат час в час в

свою  роту  заявился.  О  ту пору полк ихний в ближний тыл на отдых-пополнение

оттянули.  Старослужащим вольготнее стало, — винтовку почистил, шинель залатал

и вались на свою койку, потолочные балки в бараке пересчитывай.

 

    А  свежих  бородачей  во дворе обламывают. Занятие идет, соломенное чучело

колоть  учат:  штык по шейку всади, да назад одним духом с умом выверни. Ходит

ротный,  присматривает,  не  очень  и ему весело запасных вахлаков обтесывать.

Зевнул в белую перчатку, фельдфебеля спрашивает:

 

    — А что ж, Назарыч, Шарика нашего не видать?

 

    — Не  могу  знать!  Второй  день  в  безвестной отлучке. Тоже тварь живая,

амуры, надо быть, тыловые завелись.

 

    Повернулся  ротный на подковах, Назарычу занятия предоставил, в канцелярию

ротную  пошел  приказы  полковые перелистывать. Слышит, за перегородкой в углу

кто-то ; посвистывает.  Шарика кличет, — в ответ собачка урчит, веселым голосом

огрызается.  Поглядел  он  в щелку: сидит это солдатик Каблуков, что намедни с

отпуска вернулся, на сундучке. Одна нога в сапоге, другая в портянке. Свистит,

пальцами прищелкивает, а перед ним, — Господи, спаси-помилуй! — пустой сапог в

воздухе носится, кверху носком взметывается.

 

    Дрогнул  ротный,  а  уж  на что храбрый был, самому дьяволу не спустит. За

столик  рукой  придержался. Дошел до порога, за косяк ухватился… Стрепенулся

Каблуков,  вскочил,  вытянулся,  а сапог округ него так в присядку и задувает,

уши  по  голенищам  треплются,  а  из  голенища,  будто  из граммофонной дыры:

«Ряв-ряв!» ; Да  вдруг  сапог  прямо  на  ротного,  будто к родному брату, — по

коленке  его  хлопает,  в  руку подметкой тычется. Побелел ротный — на елку бы

влез, да елки нетути…

 

    — Ох,  — говорит, — Каблуков, плохо мое дело… Прошлогодняя контузия, вот

она  когда  себя  оказывает.  Беги  за  Назарычем, пусть меня скорей в лазарет

свезет… А то, пожалуй, оборони Бог, кусаться начну.

 

    Оробел Каблуков, к земле прирос. Однако кое-как губы расклеил:

 

    — Не   извольте,   ваше   высокородие,   тревожиться.  Сапог  натуральный,

интендантской  кожи.  А  что  он  сам  летает,  будьте без сумленья, собачку я

бестелесную  учил  поноску  носить.  Да  тут  вы  сбоку взошли, не приметил я,

напужал только ваше высокородие занапрасно.

 

    Выпучил ротный глаза.

 

    Что ты… окстись!.. Какая-такая бестелесная собачка?

 

    — Да наш Шарик! Я его, ваше высокородие, наскрозь прозрачной настойкой для

забавы обработал. Скажем, как стекло: виду нет, а в руку взять можно.

 

    Ротный так на сундучок и опустился:

 

    — Ну, Каблуков, придется, видно, нас двоих в тихое отделение на лазаретной

линейке  везти.  Я  телесные  сапоги  в  воздухе ловить буду, а ты бестелесной

собачкой забавляться. Видишь, что война из людей делает.

 

    Однако,  Каблуков,  хочь  и  подчиненный, поперек тут врезался, видит, чем

дело тут плохим пахнет. Обсказал все, как есть, про помирающую старушку да про

кошкино молоко.

 

    — Я  ж,  ваше  высокородие, против присяги не пошел. Мог в лучшем виде сам

себя  смыть,  стеклянным  студнем по всей России перекатываться… Поймай-ка у

сокола  на  плече, у бабы под мышкой… Ан к окопной страде вернулся. Вы, ваше

высокородие, извольте сундучок ослобонить, я вам чичас все наружу произведу, -

от своего начальника какие секреты!..

 

    Звякнул  сундучок  веселой  пружиной. Каблуков одной рукой шкалик вытащил,

другой невидимую собачку к себе притянул, бестелесную пасть ей раскрыл.

 

    — Ишь  ты,  ртуть  курчавая!..  Ротный  армейский  цупик,  а  насчет водки

отворачивается. За пальцы меня хватать? Своего отделенного начальника? Готово,

ваше высокородие, извольте получить.

 

    И, действительно… Бабушке твоей Хны-Хны, преподобной Печерице! Сапог сам

собой  на  земь  швякнулся,  а промеж пальцев у Каблукова мясная собачка-Шарик

вьется,  пасть  раззявила,  нос  морщит,  лапой  по  языку  машет,  винный дух

соскребывает.

 

    Ротный по сторонам глянул, воздуху глотнул, Каблукову в самое ухо выпалил:

 

    — Никому не показывал?

 

    — Никак нет! Я, ваше высокородие, всей роте сюрприз готовил. В балагане на

ярманке  и за двугривенный такого сюжета не покажут. Пусть, думаю, узнают, кто

есть таков Егор Каблуков…

 

    — Эх  ты, — говорит ротный, — телятина с косточкой… Смотри ж, чтобы мышь

не  прознала,  чтоб  муха  не  догадалась…  Чтоб  ветер  не  подсмотрел. Ох,

Каблуков, чего это мы теперь с тобой разделаем… Наград в штабе не хватит!

 

    И  пошел  к  дверям,  будто  в мазурке поплыл, — один глаз лукавый, другой

задумчивый…

 

 

 

                                 * * *

 

    Часы  заведи,  а ходить сами будут. К закату из полкового штаба вестовой в

барак  вкатывается:  экстренно,  мол,  Каблукову  явиться,  да  чтоб  с ротной

собачкой пожаловал. Фельдфебель удивляется, землячки рты порасстегнули, однако

Каблуков  ни  гу-гу… ; Ноги шагают, а рука в затылке скребет: беспокойства-то

сколько от старушки этой помирающей произошло.

 

    Переступил  он  через  штаб-крылечко, ; писаря  за столами переглядываются,

полковой  адъютант, насупившись, ус теребит, — почему, мол, такая секретность?

Через  него  же  первого  всякие  тайности  происходили, а тут накось, — серый

солдат со сверхштатной собачкой, и хочь бы слово… Обидно.

 

    Провели  Каблукова  в дальний закуток. Сам командир полка коридорную дверь

на  два поворота замкнул, вторую прикрыл. — Ох, милый друг, Егор Спиридонович,

что-то будет?.. И ротный тут же: один глаз лукавый, другой и того лукавее.

 

    Дернул  командир  плечом,  щеки пламенем отливают. Дать бы ему, Каблукову,

промеж  глаз,  а ротного налево-кругом на гауптвахту, суток на десять, пока не

очухается… Ан сначала-то проверить надо.

 

    — Ну что ж, показывай, голубь. А уж потом и я тебе по-ка-жу…

 

    И зубом золотым скрипнул.

 

    Подтянулся  Каблуков. Он что ж, худого не замышлял. Схватил Шарика поперек

живота, баклажку вынул, да в пасть ему пропорцию и влил: сгинул Шарик, как дым

разошелся.

 

    Повеселел  тут  солдат  совсем,  а  командира полка аж в малиновый румянец

вдарило.

 

    — Разрешите, ваше высокородие, фуражечку вашу?

 

    Насмелился Каблуков, снял со стола да бестелесной собачке в зубы. И пошла,

братцы,  мои,  командирова  фуражка  козлом  по  всей  горнице  скакать, будто

нечистая сила в нее из-под половиц поддувает…

 

    Перекрестился командир мелкой щепотью.

 

    — Тьфу,  тьфу!..  Простая  деревенская баба, кочерга ей под пятое ребро, а

какую военную химию надумала!..

 

    Глаз  у  него,  конечно,  по иному заиграл: та же опара, да другой кисель.

Потрепал Каблукова по защитному погону, ротного к грудям прижал.

 

    — С  Богом!  Валите  в  мою  голову! Только, чтоб и воробей на телеграфной

проволоке до поры-времени не услышал… Убью!

 

    Обратил  Каблуков  Шарика  в  первобытное  состояние,  шкалик-то ; с  собой

прихватил, и за ротным на вольный воздух выкатился.

 

    А   ротный   так   и  кипит.  Чичас  через  федьдфебеля  десять  отчаянных

самохрабрейших  охотников  вызвал.  В  баню  их  собрал,  потому к бане рощица

примыкала,  — очень это по диспозиции способно было. Выстроились молодцы, один

к  одному  -  хоть  в  Семеновский  полк  в  первую  роту  — и то не подгадят.

Разведчики рьяные, — блоха за немецкой пазухой повернется, и то уследят.

 

    Про  помирающую старушку ротный им, само-собой, обсказывать не стал. Зачем

православных  землячков  в  сумление вгонять, — по нечистой линии сам Скобелев

сдрейфит…

 

    — Вот,  -  говорит,  -  львы,  слыхали, небось, — аеропланты теперь наши в

краску-невидимку ; красить  начали.  Достигаем  до  точки.  Разговор был, что и

наушники такие к моторам приспособлять начали. Глушители то-исть! Фыркнет он в

небо,  ни  цвета,  ни  зуда,  ни стрепета. Врагу каюк, нам чистая польза… Ан

теперь  в  главном  штабе  у нас новую вещь удумали… Состав такой безвредный

один  доктор  химический сообразил. Хлебнешь рюмку, сразу тебя в бестелесность

ударит,  -  ни  ногтей,  ни пупка, будто столб воздуха на невидимых подметках.

Поняли, львы?

 

    — Так  точно,  поняли.  А как же опосля, ваше высокородие, когда замирение

произойдет? У нас у всех жены-детки. Неудобно по домашности…

 

    Усмехнулся ротный.

 

    — Ничего, не робей. Вернемся с разведки, всем по чарке поднесу. Водка вмиг

состав этот створаживает, опять все в теплое тело войдем. Ужель стану я солдат

своих  самолучших  портить?  Да я ж с вами… Из приварочной экономии командир

всем  по  десяти целковых обещал, окромя награды, — да и я от себя прибавлю…

Подошвы войлоком все подшили?

 

    — Так точно, подшили.

 

    Повеселели львы. Да и Каблукова взмыло: ишь ты, с какой малости такое дело

развернулось… А насчет доктора, может, ротный и правду сбрехнул: доктор этот

в  мирное  время,  может,  в  орловском  земстве  служил, — старушка от него и

позаимствовала.

 

    — Ну,  Каблуков,  -  говорит  ротный,  -  действуй… Только как же насчет

обмундирования?  Немцы  ж по пустым штанам-гимнастеркам палить будут. Это нам,

друг, не модель.

 

    — Не извольте тревожиться! Обмундирование я, ваше высокородие, спрысну! Уж

насчет  этого сам призадумывался, — однако действует… На Шарике ж ошейника и

видом  не видать было. Винтовок, между прочим, брать не придется. Сталь-дерево

нипочем не поддается. Старушка-то не доглядела…

 

    Сверкнул ротный глазом.

 

    — На  кой  ляд  нам винтовки! Не в них в этом деле сила… Только, ребята,

друг  дружку  на аршин дистанции бечевками связать надо, а то разбредемся, как

туман  в поле. Говорить-то только тихим шопотом придется. Господи, благослови!

Действуй, Каблуков.

 

    Выстроились  десять  охотников в ряд. Кажному Каблуков по деревянной ложке

налил, ротному последнему. Спрыснул всех, сам остатки хлебнул… Пронзительный

состав!..

 

    Скрипнула  дверь.  В  рощице за баней кусты зашуршали, будто ветер зеленую

дорожку  надвое распахнул. А ветра, между прочим, и с детское дыхание не было:

на  лугу  спокой-тишина, ; пушинку оброни, сама наземь падет и не дрогнет. Огни

кое-где ; по окраинным халупам зажглись, туман вечерний у моста всколыхнулся, -

воздух сам с собой разговаривает:

 

    — Эх, покурить бы теперь, ваше высокородие…

 

    — Я тебе покурю. Пополам перерву, да еще надвое…

 

    — Кто там с правого фланга споткнулся?

 

    — Ничего…  Держалась  кобыла  за  оглоблю,  да  упала.  Вали,  землячки,

дальше…

 

 

 

                                 * * *

 

    Отмахали  верст  с  десять. Притомились солдатики, потому хочь видимости в

них  не  было,  однако,  пятки  горят,  как  у настоящих. По дороге, как через

местечко  шли,  баба полька, — из себя мед на рессорах, — руками всплеснула, к

фонарю  отскочила,  глаза выкатила… «Иезус-Мария! Плечо горит, будто медведь

облапил, — а на улице никого!..» Затряслась, подол собрала и — ходу.

 

    Зыкнул ротный, по голосу сразу признать можно:

 

    — Какой  там кобель на правом фланге озорует? Смотри, Востяков, как в тело

войду, морду тебе за это самое набью окончательно. Зачем бабу обижаешь?

 

    — Подвернулась  она,  ваше  высокородие.  Виноват!  Эх, горе, на веревочке

идем,  а то занятно уж очень, как в этом самом виде ежели бы подкатиться к ней

по настоящему…

 

    — Я  тебе  подкачусь…  Обменяйся  с ним, Козелков, местом. Разыгрался он

что-то, как бугай в клевере.

 

    У крайних домов на взгорье спохватился ротный:

 

    — А ну-ка-сь, Каблуков! Веревочку я тебе приспущу. Смотайся-как в лавочку,

колбасы возьми конец, а то, окромя хлеба, провианту с собой не прихватили.

 

    — Да как, ваше высокородие, брать-то? Колбаса по воздуху поплывет, купец с

перепугу крик поднимет, лавку замкнет. Попаду я тогда, как козел в прорубь.

 

    Двинул его ротный невидимым локтем в невидимую косточку.

 

    — Порассуждай  у  меня!  Ты,  хлюст, думаешь, что ежели скрозь тебя фонарь

видать,  так  ты  и  разговаривать  можешь? Каблуки вместе! В походе кур-гусей

слизываешь,  ни  одна бабка не встрепенется, — а тут учить тебя. Рупь смотри в

кассу вбрось, не азиаты мы колбасу даром брать…

 

    Слетал  Каблуков  тихо-благородно. ; Рупь за колбасу, конечно, многовато…

Полтинник подкинул, семь гривен сдачи себе отсчитал.

 

    Пошли дальше. Собачки к следам принюхиваются, воют. Растолкуй-ка им, в чем

тут секрет… Камнями кое-как отогнали, — неудобно ж команде по такому делу со

свитой идти.

 

    К  самым,  почитай, позициям нашим подошли. Темень кругом, не приведи Бог.

Прожектор  кой-где ; немецкий  из-за ; речки  светлым  хоботом рыщет. Сползет, и

совсем ослепнешь… Хочь ты телесный, хочь бестелесный, а ежели сам не видишь,

— куда пойдешь?

 

    Свернул ротный командир в бор.

 

    — Ложись,  братцы!  Пожуем  малость, да и спать. Завтра чуть свет перейдем

линию. Лопатки-то с собой прихватили?

 

    — Так точно, — как приказано. Под гимнастерки подоткнули.

 

    — То-то! ; Первым  делом под их пороховой погреб подкоп подведем. Верстах в

двух  он  от  ихнего расположения, это нам доподлинно известно. Бог поможет, и

начальника  их  дивизии  в  лучшем виде скрадем — и не фукнет. Наделаем, львы,

делов!  Только  смотри у меня, — ни чихать, ни кашлять… К бабам ихним ни-ни!

Знаю  я  вас,  бестелесных…  Ежели  у  кого ненароком бечевка лопнет, помни:

сигнал-пароль ; «Ах  вы  сени  мои,  сени»…  По  свисту своих и найдешь… Из

подвигов подвиг, Господи благослови!

 

    К сосне притулился, шинельку подтянул — и готов.

 

    На войне заснуть — люльки не надо, проснуться и того легче…

 

 

…………………………………………………………………

 

 

    Только  это серая мгла по низу по стволам пробилась, вскочил ротный, будто

и  не спал. Глянул округ себя, да так по невидимой фуражке себя и хлопнул. Вся

его  команда не то, чтобы львы, будто коты мокрые стоят в одну шеренгу во всей

своей  натуральности… Даже смотреть тошно. Веревочка между ими обвисла, сами

в землю потупились, а Каблуков всех кислее, чисто как конокрад подшибленный.

 

    Дернул  бестелесный ротный за веревочку — хрясь!.. — от команды отделился,

да  как  загремит…  Хочь  и  не  видать,  да  слышно:  лапа  перед ним так и

всколыхнулась.  С  пять  минут  поливал,  все пехотно-армейские слова, которые

подходящие,   из   себя  выдул.  А  как  немного  полегчало,  хриплым  голосом

спрашивает:

 

    — Да как же это, Каблуков, сталось?! Стало быть состав твой только от зари

до зари действует. Стало быть, старушка твоя…

 

    И  пошел  опять  старушку  благословлять.  Не удержишься, случай уж больно

сурьезный.

 

    Вскинул Каблуков глаза, кается-умоляет:

 

    — Ваше  высокородие!  Без  вины  виноват!  Хочь  душу  из  меня на колючую

проволоку  намотайте,  сам  больше того казнюсь. Вчерась, как колбасу покупал,

штоф  коньяку  заодно  спроворил.  Старушка-то ; помирающая,  оглобля ей в рот,

явственно  ж сказала: только водкой политура эта бестелесная и сводится. А про

коньяк  ни слова. Выпили мы ночью без сумления по баночке. Ан, вот, грех какой

вышел…

 

    Что  ротному  делать?  Не  зверь  ведь, человек понимающий. Ткнул легонько

Каблукова в переносье.

 

    — Эх  ты, вареник с мочалкой… Что ж я теперь полковому командиру доложу?

Зарезал ты меня!..

 

    — Не  извольте,  ваше  высокородие,  огорчаться.  Немцы, допустим, газовую

атаку произвели, — состав наш и разошелся. Так и доложите…

 

    Голос за сосной ничего, добрее стал:

 

    — Ишь ты, дипломат голландский! Ладно уж! Только смотри, ребята, никому ни

полслова.  Ну  что ж, давай и мне коньяку, надо и мне слюду бестелесную с себя

смыть.

 

    Смутился  Каблуков,  подает  штоф,  а там на дне капля за каплей гоняется.

Опрокинул  ротный,  пососал,  ан  порции не хватило. Заголубел весь, будто лед

талый, а в тело настоящее не вошел.

 

    — Ах, ироды!.. Слетай, Каблуков, на перевязочный, спирту мне добудь хочь с

чашечку.  А  то  в  этом  виде  как  же ворочаться-то: начальник не начальник,

студень не студень…

 

    Благословил  этак в полсердца Каблукова, в вереске под сосной схоронился и

стал дожидаться.

ПЕРЛЫ
© 2006 iMama.ru
Контакты: info@imama.ru