У Вас есть чем дополнить сайт?
Присылайте Ваши рецепты, игры, сказки, перлы детей - все, что может пригодиться и будет интересно другим мамам!
Ваше имя, e-mail
Ваше сообщение
СКАЗКИ

Большое собрание сказок для детей всех возрастов. Отечественные и зарубежные авторы, сказки разных народов.

Антигной

Из сборника «Солдатские сказки»

 

Посылает полковой адъютант к первой роты командиру с вестовым записку. Так

и  так,  столик  у  меня  карточный дорогого дерева на именинах водкой залили.

Пришлите Ивана Бородулина глянец навести.

    Ротный   приказание  через  фельдфебеля  дал,  адъютанту  не  откажешь.  А

Бородулину  что ж: с лагеря от занятий почему не освободиться; работа легкая -

своя,  задушевная,  да  и адъютант не такой жмот, чтобы даром солдатским потом

пользоваться.

 

    Сидит  это  Бородулин  на  полу, лаком-сандараком ножки натирает, упарился

весь,  разогрелся, гимнастерку с себя на паркет бросил, рукава засучил. Солдат

был  из  себя  статный да крепкий, хочь патрет пиши: мускулы на плечах и руках

под  кожей чугунными желваками перекатываются, лицо тонкое, будто и не простой

солдат,  а чуть-чуть офицерских дрожжей прибавлено. Однако ж, что зря хаять, -

родительница  у  него  была  старого закала, природная слободская мещанка, — в

постный день мимо колбасной лавки не пройдет, не то, чтобы что…

 

    Перевел  дух  Бородулин,  ладонью пот со лба вытер. Поднял глаза, барыня в

дверях  стоит,  -  молодая,  значит, вдова, у которой адъютант по сходной цене

фатеру  сымал. Из себя аккуратная, личико тоже — не отвернешься. Ужли адъютант

у корявой жить станет…

 

    — Упрели, солдатик?

 

    Скочил он на резвые ноги, — гимнастерка на полу. Только он ее через голову

стал  напяливать,  второпях  в ворот руку вместо головы сунул, ан барыня его и

притормозила:

 

    — Нет,  нет!  Гимнастерку  не  трожьте! Обсмотрела его по всем швам, будто

экзамен произвела, и за портьерку медовым голосом бросила:

 

    — Чисто Антигной!.. Энтот мне как есть подходит.

 

    И ушла. Только дух за ней сиреневый так дорожкой и завился.

 

    Принахмурился  солдат.  На  кой  ляд  он ей подходит? Экое слово при белом

свете ляпнула… С жиру они, барыни, перила грызут, да не на такого напала.

 

    Справил  Бородулин  работу,  снасть  свою в узелок связал, через вестового

доложился.

 

    Вышел  адъютант самолично. Глаз прищувил: блестит столик, будто его корова

мокрым языком облизала.

 

    — Ловко, — говорит, — насандалил! Молодец, Бородулин!

 

    — Рад  стараться,  ваше  скородие.  Только  извольте  приказать,  чтобы до

завтрева  окон  не  отпирали,  пока  лак  не окреп. А то майская пыль налетит,

столик затомится… Работа деликатная. Разрешите иттить?

 

    Наградил его адъютант как следовает, а сам ухмыляется.

 

    — Нет,  братец,  постой.  Одну  работу справил, другая прилипла. Барыне ты

оченно понравился, барыня лепить тебя хочет, понял?

 

    — Никак нет. Сумнительно чтой-то…

 

    А сам думает: что ж меня лепить-то? Чай уже вылеплен!..

 

    — Ну, ладно. Не понял, так барыня тебе разъяснение даст.

 

    И с тем фуражку на лоб и в сени проследовал. Только, стало быть, солдат за

гимнастерку  — портьерка — взык! — будто ветром ее вбок отнесло. Стоит барыня,

пуховую ладонь к косяку прислонила и опять за свое:

 

    — Нет,  нет!  Взойдите,  как  есть,  в натуральном виде. Вас как зовут-то,

солдатик.?

 

    — Иван  Бородулин! — ответ дал, а сам, будто медведь на мельничное колесо,

вбок уставился.

 

    Зовет  она  его,  значит,  в  свой  покой  на  близкую дистанцию. Адъютант

приказал, не упрешься.

 

    — Вот, — говорит барыня, — обсмотрите. Все крутом, как есть моей работы.

 

    Мать  честная!  Как  глянул  он, аж в глазах забелело; полна горница голых

мужиков,  кто  без  ног,  кто  без  головы…  А промеж них бабы алебастровые.

Которая лежит, которая стоит… Платья-белья и звания не видать, а лица, между

прочим, строгие.

 

    Барыня тут полное пояснение сделала:

 

    — Вот вы, Бородулин, по красному дереву мастер, а я из глины леплю. Только

и разница. Ваша, например, политура, а моя — скульптура… В городе монументы,

скажем, понаставлены, те же самые идолы, только в окончательном виде…

 

    Видит солдат, что барыня не военная, мягкая, — он ей поперек и режет:

 

    — Как,  сударыня,  возможно? На монументах ерои в полной парадной форме на

конях  шашками  машут,  а энти, без роду-племени, ни к чему. Разве таких голых

чертей в город выкатишь?

 

    Она,  ничего,  не  обижается.  В  кружевной  платочек  зубки  поскалила  и

отвечает:

 

    — Ан  вот и ошиблись. В Питере не бывали? То-то и оно! А там в Летнем саду

беспорточных  энтих  сколько  угодно.  Который  бог  по морской части, которая

богиня бесплодородием заведует. Вы солдат грамотный, следует вам знать.

 

    «Ишь заливает! — думает солдат. — Чай там в столичном саду мамки княжеских

ребят  нянчат,  начальство гуляет, — как же возможно погань такую меж деревьев

ставить?..».

 

    Достает  она  из  рундучка  белую мохнатую простыню, край кумачевой лентой

обшит, — подает солдату.

 

    — Вот  вам  заместо крымской епанчи. Рубаху нательную сымайте, мне она без

надобности.

 

    Ошалел Бородулин, стоит столбом, рука к вороту не подымается.

 

    Ан барыня упрямая, солдатского конфуза не принимает:

 

    — Ну  что  ж  вы,  солдатик? Мне ж только до пояса, — подумаешь, одуванчик

какой  монастырский!..  Простыньку  на правое плечо накиньте, левое у Антигноя

завсегда в натуральном виде.

 

    Не  успел  он  опомниться,  барыня  простыню  на  плече  лошадиной  бляхой

скрепила, посадила его на высокий табурет, винт подвинтила… Вознесся солдат,

будто  кот  на  тумбе,  -  глазами  лупает, кипяток к вискам приливает. Дерево

прямое, да яблочко кислое…

 

    Взяла она солдата на прицел из всех углов.

 

    — В  самый  раз!  Вот  только  стригут вас, солдат, низко, — мышь зубом не

схватит.  Антигною  беспременно кудерьки полагаются… Мне для полной фантазии

завсегда  с  первого  удара  модель  по  всей форме видеть надо. Ну, этой беде

пособить нетрудно…

 

    В  рундучок снова нырнула, паричок ангельской масти вынула и на Бородулина

его  так круглым венчиком и скинула. Сверху обручем медным притиснула, — то ли

для прочности, то ли для красоты.

 

    Глянула она с трех шагов в кулачок:

 

    — Ох,  до  чего  натурально!  Известкой бы вас побелить, да в замороженном

виде на постамент поставить — и лепить не надо…

 

    Посмотрел  и  Бородулин  в  зеркало,  -  что  наискось  в  простенке около

козлоногого мужика висело… Будто черт его за губу дернул.

 

    Ишь  срамота… Мамка не мамка, банщик не банщик, — то есть до того барыня

солдата  расфасонила, что хочь в балаганах показывай. Слава Тебе, Господи, что

окно высоко: окромя кошки, никто с улицы не увидит.

 

    А  молодая  вдова  в  раж  вошла.  Глину  вокруг станка вертит, туловище в

сыромятном  виде  на  скорую  руку  обшлепала,  заместо  головы  колобок мятый

посадила. Вертит, пыхтит, на Бородулина и не взглянет. Спервоначалу она, вишь,

до тонких тонкостей не доходила, абы глину кое-как обломать.

 

    Потеет  солдат. И сплюнуть хочется, и покурить охота смертная, а в зеркале

плечо  да  полгруди,  как на лотке, корнем торчат, вверху рыжим барашком пакля

расплывается,  -  так  бы  из-под ; себя  табурет  выдернул  да себя по морде и

шваркнул… Нипочем нельзя: барыня хочь и не военная, однако обидится, — через

адъютанта  так  ушибет, что и не отдышишься. Упрела, однако ж, и она. Ручки об

фартук вытерла, на Бородулина смотрит, усмехается.

 

    — Сомлели?  А  вот  мы  передышку  чичас  и  сделаем. Желательно походить,

походите, а то и так в вольной позиции посидите.

 

    Чего ж ему ходить в балахоне-то энтом с обручем? Запахнул он плечо, слюнку

проглотил и спрашивает:

 

    — А  из  каких  он, Антигной, энтот, будет? В богах бусурманских числился,

либо на какой штатской должности?

 

    — При крымском императоре Андреяне в домашних красавцах состоял.

 

    Покрутил   Бородулин   головой.   Скажет,   тоже…  При  императоре  либо

флигель-адъютанты, ; либо  обер-камердинеры полагаются. На кой ему ляд при себе

хахаля такого в локонах содержать.

 

    А  барыня  к  окну  подошла,  в  сад  по грудь высунулась, чтобы ветром ее

обдуло: тоже работа не легкая, — пуд глины месить, не утку доить.

 

    Слышит  солдат за спиной писк-визг мышиный, портьерка на кольцах трясется.

Покосился  он  взад  на  оба фланга, чуть с табуретки не сковырнулся: с одного

конца  барынина  горничная,  вертеха,  в  платочек  давится,  с другого денщик

адъютантский  циферблат  высунул,  погоны  на  нем  так  и  трясутся, а за ним

куфарка,  -  фартуком  пасть  закрывает…  Повернулся  к ним Бородулин полным

патретом  -  так  враз  всех  и  прорвало,  будто  по трем сковородкам горохом

вдарили… Прыснули, да скорее ходу по стенке, чтобы барыня не застигла.

 

    Обернулась барыня от окна, Бородулина спрашивает:

 

    — Вы что же это, солдатик, фырчите?

 

    И  ответить нечего… Кто фырчит, а кто обалдуем на табуретке сидит. Обруч

на  бок  съехал,  глаза  как  гвозди: так бы всех идолов в палисадник вместе с

барыней к хрену и высадил. Вздохнул он тяжко, — Бог из глины Адама лепил, поди

Адам и не заметил, а тут барыня перед всей куфней на позор выставила…

 

    Эх  ты, гладкая! Сколько у ерша костей, столько и барских затей… Знак за

отличную  стрельбу  выбил,  по гимнастике, по словесности первый в роте, и вот

достиг,  -  из-за ; адъютантской  политуры  в Антигнои влип и не вылезешь… Не

барыниным каблучкам присягал, чего ж в простыню-то заворачивает?

 

    Видит  барыня,  что  солдат  совсем  смяк.  Полепила  еще  с  малое время,

передничек сняла и деликатным голосом выражает:

 

    — Ежели  вам, например, невмоготу, чего ж зря сопеть-то… Энто с простого

звания  людьми  часто  бывает,  -  от  умственного  занятия  до  того  иного с

непривычки  в  полчаса  расшатает,  будто воду на ем возили… Да и мне лепить

трудно,   ежели   натура   на   табуретке  простоквашей  сидит.  Для  фантазии

несподручно. Идите, солдатик, в лагерь. А завтра с утра беспременно приходите.

Я завтра постановку головы вам сделаю, а что касаемо ног, уж я их вам наизусть

с какого-нибудь крымского болвана приспособлю.

 

    И  полтинничек  новый  Бородулину из портманетки презентовала. Барыня была

справедливая, тоже она не любила, чтобы около ее даром потели…

 

 

 

                                 * * *

 

    Заявился  Бородулин  в  лагерь,  — около передней линейки стоит ихней роты

фельдфебель, брюхо чешет, в бороду регочет.

 

    — С легким паром. Отполировался?

 

    — Так точно. Столик в полную форму произвел.

 

    — Ты  мне  столиком  не  козыряй…  Барыня-то ; до коих пор тебя вылепила?

Антигноем  заделался. Смотри, в Питер на выставку идола твоего пошлет, заказов

не оберешься.

 

    Взводные  тут  которые,  свои  и  чужие,  -  в  руку похохатывают, земляки

ухмыляются.

 

    Сгорел  Бородулин…  Вот  так  пуля!  Стало  быть, по денщицкому полевому

телефону уже дошло… В городе рубят, по садам щепки летят.

 

    Тронулся он было дальше, в свое отделение, а сзаду так и поддают:

 

    — Ишь ты доброход! Такие-то тихие, можно сказать, и достигают.

 

    — В карсет его засупонила. Лепись!

 

    — Ен и сам вылепит… Ай да Бородулин, первую роту не посрамил!

 

    Прибавил солдат ходу, — сколько не брешут, еще и на завтра останется.

 

    Ан   тут   ротный  с  батальонным,  старичком,  по  песочку  мимо  палаток

прогуливаются.

 

    Стал Бородулин во фронт. Батальонный на него глазами ротному показывает.

 

    — Антигной?

 

    — Он самый. Ну что ж, Бородулин, потрафил?

 

    — Не могу знать, ваше скородие!

 

    Тянется солдат, а сам, как вишня, наскрозь горит.

 

    — Ну,  ступай  отдохни.  Замаялся  поди. Ишь, орел какой… Можно сказать,

выбрала!

 

    А  уж  какой  там  орел, — курицей в палатку свою заскочил, куска хлеба не

съел,  до  самой  вечерней  поверки  винтовку  свою  чистил, слова ни с кем не

сказавши.

 

    Утром, только на занятия вышли, Бородулин ни гу-гу, будто вчерашнее во сне

привидилось. Однако, фельдфебель пальцем его к себе поманил.

 

    — Собирайся,  гоголь!  Адъютант  вестового прислал, чтобы беспременно тебе

кажное  утро у барыни лепиться… Портянки-то свежие надень, — либо носки тебе

фильдебросовые из штаба округа прислать. Павлин ты, как я погляжу!

 

    Взмолился тут Бородулин, чуть не плачет:

 

    — Ослобоните,  господин  фельдфебель…  Заставьте за себя Бога молить. За

что  ж  я  в  голой  простыне  на весь полк позор принимать должен? Уж я вашей

супружнице  в  городе  опосля маневров так кровать отполирую, что и у игуменьи

такой не найти.

 

    — Не подсыпайся, братец, не могу. Ты солдат старательный, сам знаю. Да как

быть-то? ; Ротный  из-за ; тебя  с  полковым  адъютантом  в  раздор не пойдет…

Потерпи,  Бородулин,  экой  ты  щекотливый. Солдат только на морозе, да в бане

краснеть  должен.  Однако,  ты сам смотри, — в адъютантский котел с солдатской

ложкой не суйся… Адъютант у нас серьезный. Ступай!

 

    Вот  и  позавтракал: селезень и тот упирается, когда его резать волокут, а

солдат и серьгой тряхнуть не смеет.

 

 

 

                                 * * *

 

    Помаршировал Бородулин к барыне, в кажном голенище словно по пуду песку, -

до  того  идти  неохота. Слободою проходил, слышит — из белошвейной мастерской

звонкий голос его окликает:

 

    — Эй,  кавалер!  Что  ж  паричок-то ; не  надели, мы для вас бантик розовый

заготовили…

 

    Обернулся  он,  а в окне четыре мамзели, одна на другой лежит, пальцами на

него указывают.

 

    — Антигной Иванович! Зашли бы к нам, что брезгаете? Чай мы не хуже барыни,

красоту бы свою нам показали…

 

    — Плечики   у   вас,  сказывают,  пуховые…  Может,  голь-кремом ; смазать

прикажете? Что ж так барыне в сыром виде показываться.

 

    Наддал  солдат,  щебень под каблуками так сахаром заскрипел. А вслед самая

озорная, девчонка шелудивая, которая утюжки подает, на всю улицу заливается:

 

    — Цып-цып-цып!.. ; Солдатик!  В  случае,  глины у вас не хватит, пришлите к

нам, у нас на дворе свиньи свежей нарыли!..

 

    Ишь,  уксус  каторжный!..  На  всю  слободу  оскоромила. Взял он наперерез

проулком  к  адъютантской фатере направление, в затылок мальчишки в два пальца

свистят, приказчики из москательной лавки на улицу высыпали:

 

    — Эвона! Монумент глиняный на занятия вышел… Что к чему обычно — брюхо в

опояске, солдат к барыниной ласке.

 

    — На соборной площади тебя, сказывали, поставят, — смотри не свались!

 

    Развернулся  было  Бородулин,  хотел одного, который более всех наседал, с

катушек  сбить,  ан  тот  в  лабаз заскочил. Сел, пес, в дверях на ящик, мешок

через  плечо перекинул, ноги раскорячил, — показывает, как солдат на табуретке

в позиции сидит…

 

    Прямо,  можно  сказать,  убил.  Грохот,  свист…  Сиганул Бородулин через

забор,  да  пустырями,  по задворкам, на барынину улицу, как петух из капусты,

вынырнул.

 

    Зашел  с  черного  хода,  будто  его на аркане топить волокли. Только мимо

куфни  проскочить  нацелился:  горничная  за  куфарку,  куфарка  за денщика, -

трясутся,  заливаются,  слова сказать не могут. Прошел Бородулин словно босыми

ногами  по  битой  посуде…  Барыня  на скрип вышла, про здоровье спрашивает.

Послал  бы он ее по прямому проводу, да нижним чинам в барском доме деликатные

слова заказаны…

 

    В  два  счета обрядила она его по вчерашнему, — локонцы эти собачьи промеж

ушей натянула, на правом плече бляха, левое окороком вперед.

 

    — Как сомлеете, скажите-. Я зря человека мучить не люблю.

 

    Добрая,  что  и говорить! А сама такую муку придумала, что кабы не служба,

кота б она на крыше лепила заместо Бородулина…

 

    Мнет барыня глинку, миловидно дышит. Туловище кое-как обкарнала, на патрет

перешла.  Чиркуль  со стены сняла и для проверки дистанции стала солдату между

губой  и  носом, да промеж глаз тыкать… Наизусть, значит, не умела, — а тоже

берется…

 

    Злой он сидит, как волк в капкане. Да волку, поди, легче, — лапу отгрыз, и

; поминай,  как звали. А тут, отгрызи-ка! На чикруль глаз скашивает, как бы в

ноздрю  не  заехал,  и  все  ухом  к  портьерке:  не рогочут ли там эти гадюки

домашние…  Хорошо  ему  денщику  адъютантскому,  -  курносый  да  рябой, как

наперсток, — в Антигнои-то не попал.

 

    Встрепенулась тут барыня:

 

    — Ах-ах! ; Совсем  из  памяти  вон.  Портниха ж меня там в будуварном покое

дожидается!..   Делов  столько,  что  почесаться  некогда.  Вы  уж,  солдатик,

посидите,  ручки-ножки ; поразомните,  а  я  там  мигом  по своей женской части

управлюсь. Орешков пока не желаете ли погрызть, только на паркет не сорите!

 

    С тем и упорхнула. Сидит Бородулин, преет, табурет под ним покрякивает. До

орешков  ли  тут,  кажись  бы  самого  себя с досады перегрыз. Нечего сказать,

поднесла ему барыня: и проглотить тошно, и выплюнуть не смей.

 

    А за спиной фырк да фырк… Ляпнуть бы туда туловищем своим глиняным.

 

    Ан тут портьерка в сторону, — старая старушка, которая при барыниной дочке

в няньках состояла, на пороге стоит, в коридор зычным голосом командует:

 

    — Кыш,  пошли  прочь  на  куфню!  Еще  и  чужих  понавели  смотреть, — эка

невидаль,  -  с солдата мерку сымают… Вон отседова, не то барыне доложу, она

вас живо распатронит.

 

    И  в  монументальную комнату колобком вкатилась. Посмотрела на Бородулина,

аж чепчики заскребла:

 

    — Тьфу  ты,  нечистая  сила!  Ишь,  как  живого  солдата  в крымскую девку

обработала…

 

    Солдат, бедный, так голенищами с досады и хлопнул:

 

    — Что  ж,  бабушка,  самому  не  сладко…  По  городу  не пройти, — так и

поливают.  Привязала  меня  твоя барыня через адъютанта, как воробья на нитке,

куда ж подашься…

 

    — А ты не гоноши… Какой роты?

 

    — Первой,  бабушка.  Под  арестом  ни разу не был, стрелок хоть куда, — из

пяти  пуль  все  пять  выбиваю…  Вот и дождался производства. Барыне б твоей

полпуда мышей за пазуху!

 

    Пожевала  старушка  по-заячьи губами, обсмотрела со строгостью Бородулина,

однако ж смягчилась.

 

    — Внучек  у  меня  в Галицком полку служит тоже в первой роте. Вроде тебя.

Винтовку  за  штык  в  вытянутой  руке поднимает… Ну что ж, сынок, надо тебе

ослобониться. Барыня у нас ничего, да вот блажь на нее накатывает, все норовит

кобылу хвостом вперед запречь…

 

    — Да как же, бабушка, ослобониться-то?

 

    — А  ты  старших не перебивай. И не такие винты развинчивала… — Походила

она  по  комнате,  морскому богу в морду с досады плюнула и вдруг — хлоп! — на

прюнелевых ботинках подкатывает к табуретке, веселым шопотом скворчит:

 

    — Нашла,  яхонт…  Ей  Богу,  нашла! Куда дерево подрубил, туда, милый, и

свалится!  Барыню  нашу нипочем не сколупнешь, — адъютантом вертит, не то, что

солдатом  на  табуретке.  Однако  есть и на нее удавка: запахов простых она не

переносит, — субтильная дамочка. Почитай, с самого детства, чуть-что, чичас же

из комнаты вон…

 

    — Да где ж я, бабушка, запахи энти-то возьму?

 

    — А ты, Скобелев, вперед не заскакивай… Завтра спозаранку, прежде чем на

муку  свою идти, редьки скобленной поешь, сколько влезет, да еще полстолько…

Понял?  Да  луковицу  старую  пополам  разрежь  и  подмышками  себе  натри  до

невозможности.  Вот  как вспотеешь, не то что барыня, мухи на паркет попадают.

Чу,  идет… Пострадай уж, сынок, сегодня, а завтра помянешь ты меня, старуху,

добрым словом.

 

    И с тем на прюнелевых ботинках выкатилась, будто светлый ангел.

 

    Барыня  взошла и опять за свою глинку. Возрилась она раз-другой, сережками

потрясла:

 

    — Чудной  вы, солдатик. То, как сыч сидел, а теперь вишь веселость какую в

лице обнаружил. Посурьезнее нельзя ли? Антигнои, они веселые не бывают.

 

    А  как тут серьезным сидеть, когда все нутро у солдата от старушкиных слов

так и взыграло…

 

 

 

                                * * *

 

    Далее  что и рассказывать?.. Как на другое утро стал солдат на посту своем

табуретном  редькой  отрыгивать,  да  как  потным  луком  от  него,  словно из

цыганского табора, понесло, — барыня так и взвилась. Да еще на евонное счастье

дождик шел, — окна не откроешь…

 

    Стала  она с ножки на ножку переступать, да кружевным платочком вентиляцию

производить, да глину с тоски не в тех местах мять, где полагается…

 

    К  грудям ей подкатило, насилу успела выбежать, — можно сказать, аж люстра

матом покрылась, до того солдат нянькин рецепт по всей форме произвел.

 

    Ждет  он,  пождет,  нет  барыни. То ли ему одеваться, то ли дальше редькой

икать… Да и совесть покалывать стала: барыня к ему «солдатик-солдатик», а он

так  со  шкурой  ее от глины и оторвал. Что ж, сама виновата, хочь бы, скажем,

Ермака с него лепила, либо генерала Кутузова, а то такую низменную вещь…

 

    Стал  он  деликатно  каблуками  постукивать, чтоб редьку заглушить, ан тут

нянька  гимнастерку  ему  несет,  глаза,  как у лисы, когда она из курятника с

полным брюхом ползет.

 

    — Ну, милый, полный расчет. Оболакайся да ступай в лагерь, нам ты более не

надобен… Ух, и начадил ты, однако, — сига закоптить можно.

 

    Курительную  монашку  зажгла  и  в  угол  отвернулась,  пока солдат с себя

поганую одежу сымал.

 

    Затянул  он  поясок,  обернулся,  полушалок  с турецкими бобами из кармана

вынул и старушке с поклоном преподносит:

 

    — Примите,  бабушка,  за  совет,  за  беспокойство.  Из волчьей ямы, можно

сказать, вытащили!..

 

    — Ах,  свет  мой!  Глазастый-то ; какой,  — вот уж угодил старухе. Спасибо,

сынок.  Кабы  с  плеч  лет  пятьдесят  скинуть,  я  б  тебя,  ландыш, и не так

отблагодарила.  Однако,  ступай, — до того от тебя простой овощью разит, что и

разговор вести невозможно.

 

    Встряхнулся Бородулин, налево-кругом повернулся, подошвой о пол хлопнул, -

аж все голые мужики-бабы по стенкам затряслись…

ПЕРЛЫ
© 2006 iMama.ru
Контакты: info@imama.ru