У Вас есть чем дополнить сайт?
Присылайте Ваши рецепты, игры, сказки, перлы детей - все, что может пригодиться и будет интересно другим мамам!
Ваше имя, e-mail
Ваше сообщение
СКАЗКИ

Большое собрание сказок для детей всех возрастов. Отечественные и зарубежные авторы, сказки разных народов.

Штабс-капитанская сласть

Из сборника «Солдатские сказки»

 

Проживал  в  Полтавской  губернии,  в  Роменском  уезде,  штабс-капитан

Овчинников.  Человек  еще  не  старый,  голосом  целое поле покрывал, чин не

генеральский,  -  служить  бы ему да служить. Однако ж, пришлось ему в запас

на  покой  податься,  потому  пил без всякой пропорции: одну неделю он ротой

командует, другую — водка им командует.

     В   хутор   свой,  как  в  винный  монастырь,  забрался,  чересполосицу

монопольную   бросил,  кажный  день  стал  прикладываться.  Русская  водочка

дешевая,  огурцы  свои,  дела не спешные, — хочешь умывайся, не хочешь и так

ходи.  Утром  в  тужурку  влезет, по зальцу походит, — в одном углу столик с

рябиновой,  в  другом  с полынной… Так в прослойку и пил, а уж как очень с

лица  побуреет,  подойдет  к  окну  да  по стеклу зорю начнет выбивать, пока

пальцы не вспухнут.

     Компании  себе  никакой,  однако,  не  составил.  Батюшка  по соседству

трезвенный  оказался;  даже  отворачивался,  когда  мимо проезжал, потому на

всех  подоконниках у господина Овчинникова наливки так и играли. Прочие тоже

опасались,  -  штабс-капитан ; пил беглым маршем, интервалы короткие. Который

гость  отстанет,  догонять  должен, а не то коленом в мякоть, — поди подавай

рапорт румынскому королю.

     Сидит  это  он как-то летом один, скворца хромого пьяным хлебом кормит,

-  оммакнет  в  рюмку, да птичке и поднесет. Все же веселее, будто и не один

пьешь.  Скворец  у  него  крепкий  оказался;  гусей пьяными вишнями споил, -

облопались,  в  одночасье  подохли…  Собака  благородной  масти, Штопор по

прозванию,  сбежала.  Кажный  сбежит,  не  только  благородный,  ежели ему в

глотку чистый спирт без закуски капать.

     Сидит  это  господин  Овчинников,  а  время  около полуночи было. Сам с

собой  в  зеркале  чокается:  «Будь  здоров,  сукин  племянник! — Покорнейше

благодарю!»  и рюмку на лоб… Вгонит ее в нутро, будто карасином давится, а

сам  новую  цедит.  Уж  и зорю по стеклу не выбивал, пальцы набрякли. Только

нацелился  по  двенадцатой,  а  может,  и по шешнадцатой пройтись, глядь, из

бутылки  малиновая жилка ползет. Жилка за жилкой, сустав за суставом, все на

свое   место   встали,   -   цельная   погань  на  край  горлышка  села,  на

штабс-капитана ; смотрит,  хвостом  в  носу ковыряет. Как есть бесенок, масть

вот  только  неподходящая:  обнакновенно  они  в черноту ударяют, а спиртная

нечисть в зелень.

     Штабс-капитан ; ничего,  -  не удивляется. Даже обрадовался, не с мухами

же тихий разговор вести.

     -  Наконец,  -  говорит,  — заявились. Давно вас заждался! Почему ж ты,

однако, ммалиновый?

     Соскочил бес поближе, на чернильницу сел, потягивается.

     -  Потому,  — отвечает, — форму у нас переменили. Которые по купечеству

приставлены,   по   запойной,   значит,   части,  -  обмундирование  у  них,

действительно,    старое    оставлено,    зеленое.   А   какие   к   военным

прикомандированы, особливо к запасным, — те теперь малиновые.

     Пондравилось  штабс-капитану, что такое к военным внимание. Ус пожевал,

рюмку об штанину вытер, наточил водки, гостю подвигает.

     -  Пей,  адъютант. Экой ты мозгляк, однако… Поди, водка из тебя так в

чистом виде с исподу и вытечет…

     — Не извольте беспокоиться. Не пью-с.

     Ну,  господин  Овчинников  не  таковский, чтоб в своем доме такие слова

слышать.

     -  А  я тебе приказываю. Пей, клоп малиновый! Не то туфлей по головизне

тюкну, и икнуть не успеешь.

     Бес копытцем мух отогнал и дерзким голосом выражает:

     -  Не  пью. Пять раз вам повторять. Службы не понимаете, а еще военный.

Ежели  бы  бесы, которые к пьяницам приставлены, сами пить стали, что бы это

было…

     Обиделся штабс-капитан, пальцем с амбицией помахал:

     -  Обалдуй  ты корявый, разницы не знаешь. Пьяницы это из нижних чинов,

а из офицерского звания — алкоголики.

     -  Хочь  алкоголик,  хочь  католик,  -  мне  без  надобности. Своего не

упустим…

     — А ты при мне бессменно, что ли?

     -  Само  собой.  Когда спите, я отдыхаю. Не взвод же к вам приставлять.

Жирно будет.

     — Давно при мне?

     -  Как вы еще в подпрапорщиках состояли, с той самой поры… Скучно мне

с вами, господин Овчинников, не приведи черт!

     -  Какого  же  хрена  тебе  от меня надо? Чтоб я вокруг дома со шваброй

промеж ног ползал?

     -  Зачем  же-с. ; При  вашем  чине  неподходяще.  Пьете  вы  скучно.  Ни

веселости,  ни  поступков.  При  кузнеце  я  раньше болтался, так тот хоть с

фантазией  был.  Напьется,  я  ему  в  глаза  с потолка плюну, а он лестницу

возьмет,   да  по  ней  задом  наперед  начнет  лезть,  пока  в  портках  не

запутается.  Свалится,  из  носа  клюква  течет,  а  сам песни поет, собачка

подтягивает… Интересно.

     Фукнул  штабс-капитан. ; Рюмку  отставил, усы сапожной щеткой расчесал и

говорит:

     _  Дурак  ты  серый.  Тебе  повышение  дали,  ко мне назначили, а ты об

кузнеце  вспомнил.  Плюнь-ка в меня, попробуй, я тебя, гниду, вместе с домом

спалю!

     -  Зачем  же  мне  в  вас  плевать-то? ; Тоже  я  разницу понимаю. А дом

спалите,  сами  и  сгорите. Преждевременно это, потому разворот вашей судьбы

еще не определился.

     — Какой-такой мой разворот?

     — Не могу знать. Это от водки да от старших чертей зависит.

     — А ты-то сам из каких будешь? Какие еще там у вас старшие?

     -  Как же. Примерно, как у вас, военных. Сатана вроде полного генерала.

Дьяволы   да  обер-черти ; на  манер  полковников.  Прочие  черти,  глядя  по

должности:  однако  все  на  офицерских вакансиях состоят. Ну, а мы — легкие

бесы, крупа на посылках. Наш чин — головой об тын…

     Взъерепенился  тут  штабс-капитан, ; как  индюк на лягушку. Как вскочит,

как загремит, аж вьюшки задребезжали:

     -  Так  ты,  шпингалет,  стало быть, вроде нижнего чина?! Да как же ты,

глиста  малиновая,  при  мне  сидеть  насмелился!  Встать  по  форме, копыта

вместе!..

     И  словами  его  натуральными покрыл вдоль и поперек до того круто, что

стряпуха на кухне с перепугу с топчана свалилась.

     Однако  бес  не  сробел. Не то, чтоб встать, лег на край стола, языком,

будто жалом тонким, поиграл и господина Овчинникова с позиции так и срезал:

     -  Первое  дело,  как  вы  есть в запасе, не извольте и фасониться. Где

гром,  там  и  молния,  а вы, можно сказать, при одном голом громе остались.

Второе  дело:  не  я  вам,  а вы мне, хочь я и рядового звания, подчинены…

Счастливо  оставаться,  ваше высокородие, а ежели не сытно, дохлым тараканом

закусите, — здорово на зубах хрустит…

     Да с этим напутствием под стол скользнул, будто уж в подполье.

     Крякнул  хозяин, бутылку-матушку, чтоб обиду запить, перевернул, — ан в

бутылке одно лунное сияние. В сухом виде предмет бесполезный.

    

         

     * * *

    

     Чуть  вторая полночь из сада сквозь окна глянула, бес тут как тут. А уж

Овчинников  испугался  было,  не обиделся ли нечистый, — алкогольная моль, -

за вчерашнее.

     Вылез  бес  из  бутылки,  над лампой малиновые лапки посушил, спирт так

болотным языком и вспыхнул.

     -   Ну,  что  ж,  -  спрашивает,  -  опять  филимониться  будете,  либо

умственный разговор поведем честь честью?

     -  Черт  с  тобой! Трезвый я б тебе морду хреном натер, а в натуральном

своем виде не могу без разговора. Зовут-то тебя как?

     -  Имени  еще  у меня нету. Очередь не дошла. Который черт у нас черные

святцы  составляет,  седьмой  год  болен  лежит,  -  ведьма  ему  за прыткий

характер хвост с корнем вырвала. А фамилия моя Овчинников.

     -   Как   Овчинников?!  Ах  ты,  козел  беспаспортный!  Да  это  ж  моя

прирожденная фамилия…

     -  Так точно. Ваша и есть, — не ворона, не улетит. Мы завсегда по своим

выпивающим  для  удобства  фамилии носим. А ежели вам обидно, буду я рапорта

Овчинниковым-Младшим подмахивать…

     — Рапорта подаешь?

     -  А  как  же.  Да  вы не тревожьтесь. Я честно. Вы вот счет путаете. Я

рюмки лишней не прибавлю. Однако ж, у вас послужной список подмок густо…

     — Что так?

     -  Животных спаиваете. Да и не я вас подбивал, — хочь и бес, а до такой

азиатчины   не   дошел…  Позавчерась  невинной  козе  картофельную  шелуху

перцовкой  вспрыснули…  А  у нее дите. Нехорошо, сударь, поступаете. Лучше

уж  дохлых  мух  на  табачке  настаивать, да в гитару с ложечки лить. Оченно

против пьяной одури развлекает.

     Нахмурился  штабс-капитан, ; засопел.  Ишь  ты,  сволота,  еще и нотации

читает… Губернантка безмордая.

     Видит  бес,  что разговор в землю уходит, а ему тоже скучно за зеркалом

с пауком в прятки играть. Перевел он стрелку, невинным голосом выражается:

     -  Извините,  господин,  давно  я  спросить  вас собирался. Что энто за

круглая снасть на главном подоконнике у вас стоит?

     Штабс-капитан  ; мутным   глазом   окно  обшарил,  перегар  проглотил  и

обстоятельно бесу отвечает:

     -  Энто,  друг,  не  снасть, а «штабс-капитанская сласть». Когда, стало

быть,  арбуз  дойдет,  в  руках  хрустит  и  хвостик  у  него вялым стручком

завьется,  — чичас я дырочку в нем проколупаю и скрозь воронку спирта волью,

сколько  влезет.  Дырочку  воском  залеплю  да  глиной  кругом арбуз густо и

обмажу.  Недели  три  его  на  солнышке  на  окне выдержу, спирт всю медовую

мякоть  съест,  сахар  в  себя  впитает…  А потом, душечка ты моя, глину я

оскробу,  пробочку  восковую  к черту и сок, стало быть, скрозь чистый носок

процежу…  Так  аромат по всей комнате и завьется. Деликатная вещь — другая

попадья  хлебнет,  так  вся  шиповником  и зарозовеет. Однако ж, я только на

именины  свои  и  потребляю,  потому  меня  это дамское пойло не берет… Я,

брат,  теперь  на  перцовку  с полынной окончательно перешел, да и то слабо.

Хочь на колючей проволоке настаивай…

     Заинтересовался  бес  до  чрезвычайности.  Да  как же он рукоделие энто

овчинниковское  проморгал?  Пристал, как денщик к мамке, скулит-умоляет: дай

ему  хоть  с  полчашечки «штабс-капитанской сласти» попробовать. И про устав

свой забыл, до того губы зачесались.

     Ан  хозяин  уперся.  Повеселел  даже,  глаза  заиграли.  Ишь, ржавчина,

честной  водки  не  пьет,  подай  ему  сладенькую!  Сложил четыре шиша, бесу

поднес  и  для  уверенности восковой свечой глину на арбузе крест-накрест со

всех  сторон  закапал. Будто печать к денежному ящику приложил… Расколупай

теперь. Гитарку взял: трень-брень, словно никакого беса и в глаза не видал.

     -  Угобзился,  -  говорит  бес, — оченно вас за угощение благодарим. Уж

когда  вы,  господин,  на  теплую  фатеру  в  преисподнюю в особое отделение

попадете, угощу и я вас тогда! Будьте благонадежны.

     Удивился штабс-капитан, даже тужурку застебнул.

     — А разве… там… для нас особое отделенье есть?

     — Как не быть. Ублаготворят вас по самые ушки…

     Ну,   тут   уж  хозяин  взмолился:  расскажи  да  расскажи,  какое  там

обзаведение…  Само собой, интересно, — душа своя, некупленная. Как ей там,

голубушке, опохмеляться придется.

     Однако и бес язык узелком завязал.

     -  Не  скажу,  лучше,  господин,  и  не  мыльтесь. Присягу через вас не

нарушу… Давно ли у вас арбуз-то на окне стоит?

     -  Недели  две  с  гаком.  Поди,  совсем  настоялся.  Да  ты  брось про

арбуз-то.

     -  Зачем бросать, подымать некому… А вот ежели вы, господин, завтра о

полночь  печать  с  арбуза  снимете,  так и быть, нонче душу из вас в сонном

естестве  выну  и  на  часок ее т у д а контрабандой доставлю. Насчет энтого

присяги не принимал. По рукам, что ли?

     А  сам  на  арбуз  косится,  кишка в нем главная, наскрозь видно, так и

играет…

     -  По рукам, — говорит штабс-капитан. — Погоди, последнюю для храбрости

пропущу…

     Минуты  не прошло, отвалился Овчинников от бутылки, на пол сполз. Лампа

погасла.  Поковырялся бес около поднадзорного своего, в лапе чтой-то зажал -

вроде  паутинки  голубенькой,  -  спиртом так от нее и шибануло… Вихрем на

копытце закружился и скрозь пол угрем ушел. Только половицы заскрипели.

    

    

    

     * * *

    

     Очухалась  штабс-капитанская ; душа  в  алкогольном  отделении,  в самом

пекле,  притулилась  в  угол,  во все бестелесные глаза смотрит. В пару да в

дыму ее не видать, народу прорва, словно блох в цыганской кибитке…

     Грешник  тут  один навстречу попался: штопор каленый в него ввинчен был

по самую ручку, из пупка кончик торчал.

     -  А  что  здесь, — спрашивает Овчинников, — и военный отдел есть, либо

все вперемешку?

     -  Ох,  есть,  -  говорит  грешник. — Новичок вы, надо полагать. Сейчас

вами займутся…

     Испужался Овчинников, руками замахал.

     -  Да  мне  не  к спеху! Не извольте беспокоиться… А вы сами из каких

будете?

     -  Акцизный чиновник. На земле в пьяном виде подрался, пробочник в меня

собутыльник  и  всадил.  Вот  теперь  он во мне наскрозь и пророс, мочи моей

нет… Плюньте на кончик, остудите хочь малость, слюнка у вас еще свежая.

     Плюнул Овчинников, зашипел штопор, грешник пот со лба вытер.

     -  Ох,  спасибо!  Ежели  интересуетесь,  пройдите  вона туда за русскую

печь,  там военных мучат. Дела по горло, черти с копыт сбились, авось вас не

скоро приметят.

     — А нижние чины, извините, отдельно или с офицерским составом вместе?

     -  Ох,  не  могу  знать… Матросы, кажись, есть. А солдаты не очень-то

прикладывались,  в  казарме не загуляешь… Однако ж, не ручаюсь… Ох, ирод

мой ко мне направляется, мочи моей нет.

     Так  от  него  Овчинников  и  прыснул.  Обогнул  русскую  печь,  видит,

бильярды  понаставлены, черти заместо шаров головы катают. Эва! Признал. Вон

подполковник  Сидоров,  капитан  Кончаковский…  Страсти-то ; какие!  Оба  в

запрошлую   масленицу  в  бильярдной  скончались,  -  на  пари  друг  дружку

перепивали…

     Дальше  -  больше.  Из  водки  пруд  налит,  берега шкаликовые, — голые

моряки  руками  в  лодках  гребут,  языками  до водки дотягиваются… А она,

матушка, от них так и уходит, так и отшатывается… Мука-то какая!

     За  прудом  в  беседочке  агромадная бутыль стоит, ведер, поди, на сто,

вся   как   есть   спиртом   налита…   А  в  спирту  знакомые  кавалеристы

настаиваются:  которые ротмистры, которые чином повыше. Одни совсем готовы -

ручки-ножки ; макаронами  пораспустили,  другие  еще переворачиваются, пузыри

пускают.

     Потупил  штабс-капитан ; глаза,  дух  перевел. Слышит — музыка гремит…

Черти  на  армейских  разгуляях  верхом  едут, за плечами, заместо винтовок,

шпринцовки  торчат.  Шпорами  раскаленными  в  бока грешников бьют, на дыбки

подымают.  Многих  он  тут признал, даром что без мундиров, в одних ремешках

поперек  брюха.  С  левой стороны покойный воинский начальник Мухобоев удила

фызет,  пена так мылом на пол и валит. Во второй колонне командир нестроевой

роты,  который  по весне в бане горчишным спиртом опился, — черт его по ушам

сороковкой  бьет,  а  он  задом,  как кобыла на параде, так во все стороны и

порскает…  В  хвост  полковой  адъютант  Востросаблин, — тоже, стало быть,

скапустился.  А  уж  на  что  пить  был  горазд:  бывало, в холодный самовар

зубровки  нальет,  черешневый  чубук  опустит да и сосет, как дите. А теперь

дослужился,   -   ведьма  на  нем  козлозадая  сидит,  друшлаком  под  брюхо

взбадривает, — срам-то какой…

     Гремит  музыка,  -  бесы  на  пригорке  в пустые кости свистят, будто в

гвардейские сопелки… Дьявол эскадронный команду подает:

     — Слезай! Жеребцам морды открыть! Шпринцовки на руку! Вали!

     Враз  черти,  кажный  своему  грешнику,  в  нутро  полный  шприц  водки

вогнали.  Только,  значит,  те  проглотили,  облизнуться  не успели, а черти

назад по команде всю водку и выкачали… Мука-то, мука-то какая!

     Бросился  Овчинников  промеж  чертовых ног, чтобы, не дай Бог, нечистым

на  глаза  не  попасться. По темному коридорчику пробежал, пол весь толченым

бутылочным  стеклом  посыпан, — все подошвы, как есть, ободрал. Видит, в две

шеренги  грешники  стоят,  медную  помпу  качают. Пот по голым спинам бежит,

черти  сбоку  похаживают, кого шомполом поперек лопаток огреют, кому копытом

в зад жару поддадут.

     Спрашивает штабс-капитан правофлангового:

     -  Для кого, милый, стараетесь? Куда спирт-то гоните? Тот копоть с лица

бакенбардой  вытер,  с  осторожностью объясняет, пока надсмотрщик рогатый на

другом фланге бушевал:

     -  Для  себя,  друг,  стараемся.  Мы все тут офицеры запаса, которые по

пьяному   делу   службу  побросали.  Раз  в  неделю  спирт  себе  под  котлы

накачиваем,  -  военных  чиновников  на  денатурате,  а нас на чистом спирте

кипятят…  Кабы  знать,  за  версту  бы эту белую головку на земле обходил.

Качай теперь да кипи, только тебе и удовольствия…

     Отошел  штабс-капитан ; по  стенке.  Головка  у  него  вспухла,  коленки

подламываются,  от  винного  букета  глаза фонарями вздуло. Вот, стало быть,

какая ему позиция предстоит, альбо еще градусом крепче.

     За  локоть  его  тут  ктой-то ; перехватил, так он квашней и осел. Ужели

сейчас мучить начнут, законного срока не дождавшись…

     Ан  глянул  вбок,  весь  просиял,  будто  своего  полка  капельмейстера

увидел: бес это его малиновый за руку снизу тянет, подмигивает:

     — Ну что ж, все обсмотрел?

     -  Так  точно,  -  отвечает  штабс-капитан, ; сам руки по швам держит. -

Покорнейше благодарим.

     -  То-то. ; Ты,  поди,  думал  — финиками-пряниками тут вас, спиртодуев,

кормить будут… А самого главного, небось, не видал?

     Затрясся Овчинников, не знает, об чем речь. И без главного сыт.

     -  Подполковника  интендантского  не  видал,  который живую тварь вином

спаивал?

     Посерел Овчинников, будто пеплом ему личность натерли…

     — Никак нет… А разве за это особо полагается?

     — А вот ты полюбуйся.

     Видит  штабс-капитан, ; -  сидит  на карусели, на горячей терке хлипкий,

припаянный  старичок.  А  в  середке,  где механику крутят, — скворцы, гуси,

собачки,  всякая  пьяная живность… Как налегли они на железную ось, да как

стало  старичка  встряхивать,  да  качать, да подбрасывать, да вокруг себя в

двойной  пропорции  вертеть, — хочь и не смотри! Мутит его, корежит, кишки к

горлу  подступают,  а  сблевать,  между  прочим,  не  может.  Ну,  а зверье,

конечно,  радо:  верещит,  лает,  гогочет, — передышку на малый миг сделают,

старичку  на  плешь  монопольным  сургучом  покапают  — и еще пуще завертят.

Давится прямо подполковник, до того ему тошно, а облегчиться нельзя.

     Закрыл  тут  штабс-капитан ; личико  руками, на пол мешком опустился. Не

выдержал,  значит… Потер ему малиновый бес шершавым хвостом уши, кое-как в

чувствие   привел,  через  руку  перекинул  и  потаенной  шахтой  наверх,  в

Роменский уезд, Полтавской губернии, верхом на сквознячке так и вознесся.

    

    

    

     * * *

     

     Сидит  штабс-капитан ; у  окна хмурый, как филин, кислое молоко хлебает.

На столик с полынной глянет, — так к кадыку и подкатит…

     Полночь  пробило.  Слышит  он,  — шуршит за зеркалом, сухой бессмертник

качается, — малиновое мурло на свет выползает.

     — Здравствуйте, господин! Молочком закусываете?

     -   Пшел   вон,  тухлоглазый.  Я  сегодня  трезвый…  Как  кокну  тебя

подстаканником, — слизи от тебя не останется. Зеркала вот только жалко.

     Удивился  бес.  Голос,  действительно,  натуральный. Будто и другой кто

разговаривает.  Подбородок  чисто  пробрит.  Рубаха  свежая…  Пуговицы  на

тужурке,   которые  удавленниками  висели,  все  крепкой  ниткой  подтянуты.

Чудеса…

     -  А  как  же,  -  говорит, — насчет «штабс-капитанской сласти»? Я свое

сполнил,  а  вы про подстаканник намекаете. Некоторые благородные слово свое

держат…

     Встал  штабс-капитан. ; Расписки не давал, ан честь в трубу не сунешь…

С арбуза печати сбил, глину обломал, на стол поставил. Сам отвернулся.

     Прыгнул  бес  на  арбуз, верхом сел, да как припадет — и процеживать не

стал.

     -  Ох, до чего, дяденька, скусно. За-зы-зы… До середки дошел… Пошли

вам черт доброго здоровья.

     Ушками  шевелит,  хвостик  то  в кольцо завьет, то стрелкой выпрямит…

Хрюкает, ножками сучит, — дорвался Игаашка до сладкой бражки…

     Отвалился,   обмяк,   из   малинового   кирпичным  стал.  Повернулся  к

штабс-капитану, сам баланс на арбузе еле держит.

     -  А  ты что ж? Вали! Я с твоей сласти добрый стал… Пей в мою голову,

считать  не  буду.  Потому я нынче сам в алкоголиках состою. Клюква-бабашка,

сбирала Парашка, на базар носила, чертенят кормила…

     Снял  господин  Овчинников, слова не сказавши, со стены вишневый чубук,

окно  распахнул, подошел сзади к бесу да как дунет в него из чубука, так он,

сквозная плесень, во тьму и вылетел, будто и не гостил.

     С  той поры и сгинул. Мужички только сказывали, будто у пьяных, которые

из  монополии  по хатам расползались, стали сороковки из карманов пропадать.

Да  в  лесу  ктой-то ; мокрым  голосом  по  ночам  песни  выл,  осенний ветер

перекрикивал…  Человек  не  человек,  пес  не пес, — такой пронзительности

отродясь никто и не 

     слыхивал.

     А  штабс-капитан ; окончательно на молоко перешел. Даже хромого скворца,

который  по старой памяти в руку клювом долбил, пьяного хлеба требовал, — от

этого занятия отучил. Спасибо малиновому бесу…

    

Овчинникова  заместо наливок бумажные анделы на нитках красовались, — случай

в Роменском уезде необнакновенный.

     Однако  ж,  как  и  допреж  того,  гости  овчинниковский  хутор  полным

карьером  объезжали.  Постный  чай  да  кислое  молоко… Уж лучше к кадке в

дождь подъехать да небесной жидкости в чистом виде напиться.

    

     Батюшка   мимо   проезжал,  головой  покрутил:  на  окнах  у  господина

Проживал  в  Полтавской  губернии,  в  Роменском  уезде,  штабс-капитан

Овчинников.  Человек  еще  не  старый,  голосом  целое поле покрывал, чин не

генеральский,  -  служить  бы ему да служить. Однако ж, пришлось ему в запас

на  покой  податься,  потому  пил без всякой пропорции: одну неделю он ротой

командует, другую — водка им командует.

     В   хутор   свой,  как  в  винный  монастырь,  забрался,  чересполосицу

монопольную   бросил,  кажный  день  стал  прикладываться.  Русская  водочка

дешевая,  огурцы  свои,  дела не спешные, — хочешь умывайся, не хочешь и так

ходи.  Утром  в  тужурку  влезет, по зальцу походит, — в одном углу столик с

рябиновой,  в  другом  с полынной… Так в прослойку и пил, а уж как очень с

лица  побуреет,  подойдет  к  окну  да  по стеклу зорю начнет выбивать, пока

пальцы не вспухнут.

     Компании  себе  никакой,  однако,  не  составил.  Батюшка  по соседству

трезвенный  оказался;  даже  отворачивался,  когда  мимо проезжал, потому на

всех  подоконниках у господина Овчинникова наливки так и играли. Прочие тоже

опасались,  -  штабс-капитан ; пил беглым маршем, интервалы короткие. Который

гость  отстанет,  догонять  должен, а не то коленом в мякоть, — поди подавай

рапорт румынскому королю.

     Сидит  это  он как-то летом один, скворца хромого пьяным хлебом кормит,

-  оммакнет  в  рюмку, да птичке и поднесет. Все же веселее, будто и не один

пьешь.  Скворец  у  него  крепкий  оказался;  гусей пьяными вишнями споил, -

облопались,  в  одночасье  подохли…  Собака  благородной  масти, Штопор по

прозванию,  сбежала.  Кажный  сбежит,  не  только  благородный,  ежели ему в

глотку чистый спирт без закуски капать.

     Сидит  это  господин  Овчинников,  а  время  около полуночи было. Сам с

собой  в  зеркале  чокается:  «Будь  здоров,  сукин  племянник! — Покорнейше

благодарю!»  и рюмку на лоб… Вгонит ее в нутро, будто карасином давится, а

сам  новую  цедит.  Уж  и зорю по стеклу не выбивал, пальцы набрякли. Только

нацелился  по  двенадцатой,  а  может,  и по шешнадцатой пройтись, глядь, из

бутылки  малиновая жилка ползет. Жилка за жилкой, сустав за суставом, все на

свое   место   встали,   -   цельная   погань  на  край  горлышка  села,  на

штабс-капитана ; смотрит,  хвостом  в  носу ковыряет. Как есть бесенок, масть

вот  только  неподходящая:  обнакновенно  они  в черноту ударяют, а спиртная

нечисть в зелень.

     Штабс-капитан ; ничего,  -  не удивляется. Даже обрадовался, не с мухами

же тихий разговор вести.

     -  Наконец,  -  говорит,  — заявились. Давно вас заждался! Почему ж ты,

однако, ммалиновый?

     Соскочил бес поближе, на чернильницу сел, потягивается.

     -  Потому,  — отвечает, — форму у нас переменили. Которые по купечеству

приставлены,   по   запойной,   значит,   части,  -  обмундирование  у  них,

действительно,    старое    оставлено,    зеленое.   А   какие   к   военным

прикомандированы, особливо к запасным, — те теперь малиновые.

     Пондравилось  штабс-капитану, что такое к военным внимание. Ус пожевал,

рюмку об штанину вытер, наточил водки, гостю подвигает.

     -  Пей,  адъютант. Экой ты мозгляк, однако… Поди, водка из тебя так в

чистом виде с исподу и вытечет…

     — Не извольте беспокоиться. Не пью-с.

     Ну,  господин  Овчинников  не  таковский, чтоб в своем доме такие слова

слышать.

     -  А  я тебе приказываю. Пей, клоп малиновый! Не то туфлей по головизне

тюкну, и икнуть не успеешь.

     Бес копытцем мух отогнал и дерзким голосом выражает:

     -  Не  пью. Пять раз вам повторять. Службы не понимаете, а еще военный.

Ежели  бы  бесы, которые к пьяницам приставлены, сами пить стали, что бы это

было…

     Обиделся штабс-капитан, пальцем с амбицией помахал:

     -  Обалдуй  ты корявый, разницы не знаешь. Пьяницы это из нижних чинов,

а из офицерского звания — алкоголики.

     -  Хочь  алкоголик,  хочь  католик,  -  мне  без  надобности. Своего не

упустим…

     — А ты при мне бессменно, что ли?

     -  Само  собой.  Когда спите, я отдыхаю. Не взвод же к вам приставлять.

Жирно будет.

     — Давно при мне?

     -  Как вы еще в подпрапорщиках состояли, с той самой поры… Скучно мне

с вами, господин Овчинников, не приведи черт!

     -  Какого  же  хрена  тебе  от меня надо? Чтоб я вокруг дома со шваброй

промеж ног ползал?

     -  Зачем  же-с. ; При  вашем  чине  неподходяще.  Пьете  вы  скучно.  Ни

веселости,  ни  поступков.  При  кузнеце  я  раньше болтался, так тот хоть с

фантазией  был.  Напьется,  я  ему  в  глаза  с потолка плюну, а он лестницу

возьмет,   да  по  ней  задом  наперед  начнет  лезть,  пока  в  портках  не

запутается.  Свалится,  из  носа  клюква  течет,  а  сам песни поет, собачка

подтягивает… Интересно.

     Фукнул  штабс-капитан. ; Рюмку  отставил, усы сапожной щеткой расчесал и

говорит:

     _  Дурак  ты  серый.  Тебе  повышение  дали,  ко мне назначили, а ты об

кузнеце  вспомнил.  Плюнь-ка в меня, попробуй, я тебя, гниду, вместе с домом

спалю!

     -  Зачем  же  мне  в  вас  плевать-то? ; Тоже  я  разницу понимаю. А дом

спалите,  сами  и  сгорите. Преждевременно это, потому разворот вашей судьбы

еще не определился.

     — Какой-такой мой разворот?

     — Не могу знать. Это от водки да от старших чертей зависит.

     — А ты-то сам из каких будешь? Какие еще там у вас старшие?

     -  Как же. Примерно, как у вас, военных. Сатана вроде полного генерала.

Дьяволы   да  обер-черти ; на  манер  полковников.  Прочие  черти,  глядя  по

должности:  однако  все  на  офицерских вакансиях состоят. Ну, а мы — легкие

бесы, крупа на посылках. Наш чин — головой об тын…

     Взъерепенился  тут  штабс-капитан, ; как  индюк на лягушку. Как вскочит,

как загремит, аж вьюшки задребезжали:

     -  Так  ты,  шпингалет,  стало быть, вроде нижнего чина?! Да как же ты,

глиста  малиновая,  при  мне  сидеть  насмелился!  Встать  по  форме, копыта

вместе!..

     И  словами  его  натуральными покрыл вдоль и поперек до того круто, что

стряпуха на кухне с перепугу с топчана свалилась.

     Однако  бес  не  сробел. Не то, чтоб встать, лег на край стола, языком,

будто жалом тонким, поиграл и господина Овчинникова с позиции так и срезал:

     -  Первое  дело,  как  вы  есть в запасе, не извольте и фасониться. Где

гром,  там  и  молния,  а вы, можно сказать, при одном голом громе остались.

Второе  дело:  не  я  вам,  а вы мне, хочь я и рядового звания, подчинены…

Счастливо  оставаться,  ваше высокородие, а ежели не сытно, дохлым тараканом

закусите, — здорово на зубах хрустит…

     Да с этим напутствием под стол скользнул, будто уж в подполье.

     Крякнул  хозяин, бутылку-матушку, чтоб обиду запить, перевернул, — ан в

бутылке одно лунное сияние. В сухом виде предмет бесполезный.

    

    

    

     * * *

    

     Чуть  вторая полночь из сада сквозь окна глянула, бес тут как тут. А уж

Овчинников  испугался  было,  не обиделся ли нечистый, — алкогольная моль, -

за вчерашнее.

     Вылез  бес  из  бутылки,  над лампой малиновые лапки посушил, спирт так

болотным языком и вспыхнул.

     -   Ну,  что  ж,  -  спрашивает,  -  опять  филимониться  будете,  либо

умственный разговор поведем честь честью?

     -  Черт  с  тобой! Трезвый я б тебе морду хреном натер, а в натуральном

своем виде не могу без разговора. Зовут-то тебя как?

     -  Имени  еще  у меня нету. Очередь не дошла. Который черт у нас черные

святцы  составляет,  седьмой  год  болен  лежит,  -  ведьма  ему  за прыткий

характер хвост с корнем вырвала. А фамилия моя Овчинников.

     -   Как   Овчинников?!  Ах  ты,  козел  беспаспортный!  Да  это  ж  моя

прирожденная фамилия…

     -  Так точно. Ваша и есть, — не ворона, не улетит. Мы завсегда по своим

выпивающим  для  удобства  фамилии носим. А ежели вам обидно, буду я рапорта

Овчинниковым-Младшим подмахивать…

     — Рапорта подаешь?

     -  А  как  же.  Да  вы не тревожьтесь. Я честно. Вы вот счет путаете. Я

рюмки лишней не прибавлю. Однако ж, у вас послужной список подмок густо…

     — Что так?

     -  Животных спаиваете. Да и не я вас подбивал, — хочь и бес, а до такой

азиатчины   не   дошел…  Позавчерась  невинной  козе  картофельную  шелуху

перцовкой  вспрыснули…  А  у нее дите. Нехорошо, сударь, поступаете. Лучше

уж  дохлых  мух  на  табачке  настаивать, да в гитару с ложечки лить. Оченно

против пьяной одури развлекает.

     Нахмурился  штабс-капитан, ; засопел.  Ишь  ты,  сволота,  еще и нотации

читает… Губернантка безмордая.

     Видит  бес,  что разговор в землю уходит, а ему тоже скучно за зеркалом

с пауком в прятки играть. Перевел он стрелку, невинным голосом выражается:

     -  Извините,  господин,  давно  я  спросить  вас собирался. Что энто за

круглая снасть на главном подоконнике у вас стоит?

     Штабс-капитан  ; мутным   глазом   окно  обшарил,  перегар  проглотил  и

обстоятельно бесу отвечает:

     -  Энто,  друг,  не  снасть, а «штабс-капитанская сласть». Когда, стало

быть,  арбуз  дойдет,  в  руках  хрустит  и  хвостик  у  него вялым стручком

завьется,  — чичас я дырочку в нем проколупаю и скрозь воронку спирта волью,

сколько  влезет.  Дырочку  воском  залеплю  да  глиной  кругом арбуз густо и

обмажу.  Недели  три  его  на  солнышке  на  окне выдержу, спирт всю медовую

мякоть  съест,  сахар  в  себя  впитает…  А потом, душечка ты моя, глину я

оскробу,  пробочку  восковую  к черту и сок, стало быть, скрозь чистый носок

процежу…  Так  аромат по всей комнате и завьется. Деликатная вещь — другая

попадья  хлебнет,  так  вся  шиповником  и зарозовеет. Однако ж, я только на

именины  свои  и  потребляю,  потому  меня  это дамское пойло не берет… Я,

брат,  теперь  на  перцовку  с полынной окончательно перешел, да и то слабо.

Хочь на колючей проволоке настаивай…

     Заинтересовался  бес  до  чрезвычайности.  Да  как же он рукоделие энто

овчинниковское  проморгал?  Пристал, как денщик к мамке, скулит-умоляет: дай

ему  хоть  с  полчашечки «штабс-капитанской сласти» попробовать. И про устав

свой забыл, до того губы зачесались.

     Ан  хозяин  уперся.  Повеселел  даже,  глаза  заиграли.  Ишь, ржавчина,

честной  водки  не  пьет,  подай  ему  сладенькую!  Сложил четыре шиша, бесу

поднес  и  для  уверенности восковой свечой глину на арбузе крест-накрест со

всех  сторон  закапал. Будто печать к денежному ящику приложил… Расколупай

теперь. Гитарку взял: трень-брень, словно никакого беса и в глаза не видал.

     -  Угобзился,  -  говорит  бес, — оченно вас за угощение благодарим. Уж

когда  вы,  господин,  на  теплую  фатеру  в  преисподнюю в особое отделение

попадете, угощу и я вас тогда! Будьте благонадежны.

     Удивился штабс-капитан, даже тужурку застебнул.

     — А разве… там… для нас особое отделенье есть?

     — Как не быть. Ублаготворят вас по самые ушки…

     Ну,   тут   уж  хозяин  взмолился:  расскажи  да  расскажи,  какое  там

обзаведение…  Само собой, интересно, — душа своя, некупленная. Как ей там,

голубушке, опохмеляться придется.

     Однако и бес язык узелком завязал.

     -  Не  скажу,  лучше,  господин,  и  не  мыльтесь. Присягу через вас не

нарушу… Давно ли у вас арбуз-то на окне стоит?

     -  Недели  две  с  гаком.  Поди,  совсем  настоялся.  Да  ты  брось про

арбуз-то.

     -  Зачем бросать, подымать некому… А вот ежели вы, господин, завтра о

полночь  печать  с  арбуза  снимете,  так и быть, нонче душу из вас в сонном

естестве  выну  и  на  часок ее т у д а контрабандой доставлю. Насчет энтого

присяги не принимал. По рукам, что ли?

     А  сам  на  арбуз  косится,  кишка в нем главная, наскрозь видно, так и

играет…

     -  По рукам, — говорит штабс-капитан. — Погоди, последнюю для храбрости

пропущу…

     Минуты  не прошло, отвалился Овчинников от бутылки, на пол сполз. Лампа

погасла.  Поковырялся бес около поднадзорного своего, в лапе чтой-то зажал -

вроде  паутинки  голубенькой,  -  спиртом так от нее и шибануло… Вихрем на

копытце закружился и скрозь пол угрем ушел. Только половицы заскрипели.

    

    

    

     * * *

    

     Очухалась  штабс-капитанская ; душа  в  алкогольном  отделении,  в самом

пекле,  притулилась  в  угол,  во все бестелесные глаза смотрит. В пару да в

дыму ее не видать, народу прорва, словно блох в цыганской кибитке…

     Грешник  тут  один навстречу попался: штопор каленый в него ввинчен был

по самую ручку, из пупка кончик торчал.

     -  А  что  здесь, — спрашивает Овчинников, — и военный отдел есть, либо

все вперемешку?

     -  Ох,  есть,  -  говорит  грешник. — Новичок вы, надо полагать. Сейчас

вами займутся…

     Испужался Овчинников, руками замахал.

     -  Да  мне  не  к спеху! Не извольте беспокоиться… А вы сами из каких

будете?

     -  Акцизный чиновник. На земле в пьяном виде подрался, пробочник в меня

собутыльник  и  всадил.  Вот  теперь  он во мне наскрозь и пророс, мочи моей

нет… Плюньте на кончик, остудите хочь малость, слюнка у вас еще свежая.

     Плюнул Овчинников, зашипел штопор, грешник пот со лба вытер.

     -  Ох,  спасибо!  Ежели  интересуетесь,  пройдите  вона туда за русскую

печь,  там военных мучат. Дела по горло, черти с копыт сбились, авось вас не

скоро приметят.

     — А нижние чины, извините, отдельно или с офицерским составом вместе?

     -  Ох,  не  могу  знать… Матросы, кажись, есть. А солдаты не очень-то

прикладывались,  в  казарме не загуляешь… Однако ж, не ручаюсь… Ох, ирод

мой ко мне направляется, мочи моей нет.

     Так  от  него  Овчинников  и  прыснул.  Обогнул  русскую  печь,  видит,

бильярды  понаставлены, черти заместо шаров головы катают. Эва! Признал. Вон

подполковник  Сидоров,  капитан  Кончаковский…  Страсти-то ; какие!  Оба  в

запрошлую   масленицу  в  бильярдной  скончались,  -  на  пари  друг  дружку

перепивали…

     Дальше  -  больше.  Из  водки  пруд  налит,  берега шкаликовые, — голые

моряки  руками  в  лодках  гребут,  языками  до водки дотягиваются… А она,

матушка, от них так и уходит, так и отшатывается… Мука-то какая!

     За  прудом  в  беседочке  агромадная бутыль стоит, ведер, поди, на сто,

вся   как   есть   спиртом   налита…   А  в  спирту  знакомые  кавалеристы

настаиваются:  которые ротмистры, которые чином повыше. Одни совсем готовы -

ручки-ножки ; макаронами  пораспустили,  другие  еще переворачиваются, пузыри

пускают.

     Потупил  штабс-капитан ; глаза,  дух  перевел. Слышит — музыка гремит…

Черти  на  армейских  разгуляях  верхом  едут, за плечами, заместо винтовок,

шпринцовки  торчат.  Шпорами  раскаленными  в  бока грешников бьют, на дыбки

подымают.  Многих  он  тут признал, даром что без мундиров, в одних ремешках

поперек  брюха.  С  левой стороны покойный воинский начальник Мухобоев удила

фызет,  пена так мылом на пол и валит. Во второй колонне командир нестроевой

роты,  который  по весне в бане горчишным спиртом опился, — черт его по ушам

сороковкой  бьет,  а  он  задом,  как кобыла на параде, так во все стороны и

порскает…  В  хвост  полковой  адъютант  Востросаблин, — тоже, стало быть,

скапустился.  А  уж  на  что  пить  был  горазд:  бывало, в холодный самовар

зубровки  нальет,  черешневый  чубук  опустит да и сосет, как дите. А теперь

дослужился,   -   ведьма  на  нем  козлозадая  сидит,  друшлаком  под  брюхо

взбадривает, — срам-то какой…

     Гремит  музыка,  -  бесы  на  пригорке  в пустые кости свистят, будто в

гвардейские сопелки… Дьявол эскадронный команду подает:

     — Слезай! Жеребцам морды открыть! Шпринцовки на руку! Вали!

     Враз  черти,  кажный  своему  грешнику,  в  нутро  полный  шприц  водки

вогнали.  Только,  значит,  те  проглотили,  облизнуться  не успели, а черти

назад по команде всю водку и выкачали… Мука-то, мука-то какая!

     Бросился  Овчинников  промеж  чертовых ног, чтобы, не дай Бог, нечистым

на  глаза  не  попасться. По темному коридорчику пробежал, пол весь толченым

бутылочным  стеклом  посыпан, — все подошвы, как есть, ободрал. Видит, в две

шеренги  грешники  стоят,  медную  помпу  качают. Пот по голым спинам бежит,

черти  сбоку  похаживают, кого шомполом поперек лопаток огреют, кому копытом

в зад жару поддадут.

     Спрашивает штабс-капитан правофлангового:

     -  Для кого, милый, стараетесь? Куда спирт-то гоните? Тот копоть с лица

бакенбардой  вытер,  с  осторожностью объясняет, пока надсмотрщик рогатый на

другом фланге бушевал:

     -  Для  себя,  друг,  стараемся.  Мы все тут офицеры запаса, которые по

пьяному   делу   службу  побросали.  Раз  в  неделю  спирт  себе  под  котлы

накачиваем,  -  военных  чиновников  на  денатурате,  а нас на чистом спирте

кипятят…  Кабы  знать,  за  версту  бы эту белую головку на земле обходил.

Качай теперь да кипи, только тебе и удовольствия…

     Отошел  штабс-капитан ; по  стенке.  Головка  у  него  вспухла,  коленки

подламываются,  от  винного  букета  глаза фонарями вздуло. Вот, стало быть,

какая ему позиция предстоит, альбо еще градусом крепче.

     За  локоть  его  тут  ктой-то ; перехватил, так он квашней и осел. Ужели

сейчас мучить начнут, законного срока не дождавшись…

     Ан  глянул  вбок,  весь  просиял,  будто  своего  полка  капельмейстера

увидел: бес это его малиновый за руку снизу тянет, подмигивает:

     — Ну что ж, все обсмотрел?

     -  Так  точно,  -  отвечает  штабс-капитан, ; сам руки по швам держит. -

Покорнейше благодарим.

     -  То-то. ; Ты,  поди,  думал  — финиками-пряниками тут вас, спиртодуев,

кормить будут… А самого главного, небось, не видал?

     Затрясся Овчинников, не знает, об чем речь. И без главного сыт.

     -  Подполковника  интендантского  не  видал,  который живую тварь вином

спаивал?

     Посерел Овчинников, будто пеплом ему личность натерли…

     — Никак нет… А разве за это особо полагается?

     — А вот ты полюбуйся.

     Видит  штабс-капитан, ; -  сидит  на карусели, на горячей терке хлипкий,

припаянный  старичок.  А  в  середке,  где механику крутят, — скворцы, гуси,

собачки,  всякая  пьяная живность… Как налегли они на железную ось, да как

стало  старичка  встряхивать,  да  качать, да подбрасывать, да вокруг себя в

двойной  пропорции  вертеть, — хочь и не смотри! Мутит его, корежит, кишки к

горлу  подступают,  а  сблевать,  между  прочим,  не  может.  Ну,  а зверье,

конечно,  радо:  верещит,  лает,  гогочет, — передышку на малый миг сделают,

старичку  на  плешь  монопольным  сургучом  покапают  — и еще пуще завертят.

Давится прямо подполковник, до того ему тошно, а облегчиться нельзя.

     Закрыл  тут  штабс-капитан ; личико  руками, на пол мешком опустился. Не

выдержал,  значит… Потер ему малиновый бес шершавым хвостом уши, кое-как в

чувствие   привел,  через  руку  перекинул  и  потаенной  шахтой  наверх,  в

Роменский уезд, Полтавской губернии, верхом на сквознячке так и вознесся.

    

    

    

     * * *

     

     Сидит  штабс-капитан ; у  окна хмурый, как филин, кислое молоко хлебает.

На столик с полынной глянет, — так к кадыку и подкатит…

     Полночь  пробило.  Слышит  он,  — шуршит за зеркалом, сухой бессмертник

качается, — малиновое мурло на свет выползает.

     — Здравствуйте, господин! Молочком закусываете?

     -   Пшел   вон,  тухлоглазый.  Я  сегодня  трезвый…  Как  кокну  тебя

подстаканником, — слизи от тебя не останется. Зеркала вот только жалко.

     Удивился  бес.  Голос,  действительно,  натуральный. Будто и другой кто

разговаривает.  Подбородок  чисто  пробрит.  Рубаха  свежая…  Пуговицы  на

тужурке,   которые  удавленниками  висели,  все  крепкой  ниткой  подтянуты.

Чудеса…

     -  А  как  же,  -  говорит, — насчет «штабс-капитанской сласти»? Я свое

сполнил,  а  вы про подстаканник намекаете. Некоторые благородные слово свое

держат…

     Встал  штабс-капитан. ; Расписки не давал, ан честь в трубу не сунешь…

С арбуза печати сбил, глину обломал, на стол поставил. Сам отвернулся.

     Прыгнул  бес  на  арбуз, верхом сел, да как припадет — и процеживать не

стал.

     -  Ох, до чего, дяденька, скусно. За-зы-зы… До середки дошел… Пошли

вам черт доброго здоровья.

     Ушками  шевелит,  хвостик  то  в кольцо завьет, то стрелкой выпрямит…

Хрюкает, ножками сучит, — дорвался Игаашка до сладкой бражки…

     Отвалился,   обмяк,   из   малинового   кирпичным  стал.  Повернулся  к

штабс-капитану, сам баланс на арбузе еле держит.

     -  А  ты что ж? Вали! Я с твоей сласти добрый стал… Пей в мою голову,

считать  не  буду.  Потому я нынче сам в алкоголиках состою. Клюква-бабашка,

сбирала Парашка, на базар носила, чертенят кормила…

     Снял  господин  Овчинников, слова не сказавши, со стены вишневый чубук,

окно  распахнул, подошел сзади к бесу да как дунет в него из чубука, так он,

сквозная плесень, во тьму и вылетел, будто и не гостил.

     С  той поры и сгинул. Мужички только сказывали, будто у пьяных, которые

из  монополии  по хатам расползались, стали сороковки из карманов пропадать.

Да  в  лесу  ктой-то ; мокрым  голосом  по  ночам  песни  выл,  осенний ветер

перекрикивал…  Человек  не  человек,  пес  не пес, — такой пронзительности

отродясь никто и не 

     слыхивал.

     А  штабс-капитан ; окончательно на молоко перешел. Даже хромого скворца,

который  по старой памяти в руку клювом долбил, пьяного хлеба требовал, — от

этого занятия отучил. Спасибо малиновому бесу…

    

Овчинникова  заместо наливок бумажные анделы на нитках красовались, — случай

в Роменском уезде необнакновенный.

     Однако  ж,  как  и  допреж  того,  гости  овчинниковский  хутор  полным

карьером  объезжали.  Постный  чай  да  кислое  молоко… Уж лучше к кадке в

дождь подъехать да небесной жидкости в чистом виде напиться.

    

     Батюшка   мимо   проезжал,  головой  покрутил:  на  окнах  у  господина

ПЕРЛЫ
© 2006 iMama.ru
Контакты: info@imama.ru