У Вас есть чем дополнить сайт?
Присылайте Ваши рецепты, игры, сказки, перлы детей - все, что может пригодиться и будет интересно другим мамам!
Ваше имя, e-mail
Ваше сообщение
СКАЗКИ

Большое собрание сказок для детей всех возрастов. Отечественные и зарубежные авторы, сказки разных народов.

Кикимора

 

   (Рассказ русского крестьянина на большой дороге)

 

 

Вот видите ли, батюшка барин, было тому давно, я еще бегивал босиком да

играл в бабки… А сказать правду, я был мастер играть: бывало, что на  кону

ни стоит, все как рукой сниму…

     -  Ты  беспрестанно  отбиваешься  от  своего рассказа, любезный Фаддей!

Держись одного, не  припутывай  ничего  стороннего,  или,  чтобы  тебе  было

понятнее:   правь  по  большой  дороге,  не  сворачивай на сторону и не режь

колесами новой тропы по целику и пашне.

     — Виноват, батюшка барин!.. Ну дружней, голубчики, с  горки  на  горку:

барин даст на водку… Да о чем бишь мы говорили, батюшка барин?

     -  Вот  уже  добрые  полчаса,  как  ты мне обещаешь что-то рассказать о

Кикиморе, а до сих пор мы еще не дошли до дела.

     — Воистину так, батюшка барин;  сам  вижу,  что  мой  грех.  Изволь  же

слушать, милостивец!

     Как  я  молвил  глупое  мое  слово  вашей  милости, в те поры был я еще

мальчишкой, не больно велик, годов о двенадцати.  Жил  тогда  в  нашем  селе

старый  крестьянин,  Панкрат  Пантелеев,  с  женою,  тоже  старухою,  Марфою

Емельяновною. Жили они как у бога за печкой, всего было  довольно:  лошадей,

коров  и  овец  — видимо-невидимо; а разной рухляди да богатели и с сором не

выметешь. Двор у них был как город: две  избы  со  светелками  на  улицу,  а

клетей,  амбаров  и  хлебных  закромов  столько,  что стало бы на обывателей

целого приселка. И то правда, что  у  них  своя  семья  была  большая:  двое

сыновей,  да  трое  внуков  женатых, да двое внуков подростков, да маленькая

внучка, любимица бабушки, которая ее нежила, холила да лелеяла,  так  что  и

синь  пороху  не  даст,  бывало,  пасть  на  нее.  Все  шло им в руку; а все

крестьяне в селении готовы были за них положить любой перст на  уголья,  что

ни  за стариками, ни за молодыми никакого худа не важивалось. Вся семья была

добрая и к богу прибежная,  хаживала в церковь божию,  говела  по  дважды  в

год,  работала,  что  называется,  изо  всех  жил,  наделяла  нищую братию и

помогала в нужде соседям. Сами хозяева дивились своей  удаче  и  благодарили

господа бога за его божье милосердие.

     Надобно  вам  сказать,  барин,  что  хотя  они  и  прежде  были  людьми

зажиточными, только не всегда им была такая удача, как в ту пору: а та  пора

началась  от  рождения  внучки,  любимицы  бабушкиной. Внучка эта, маленькая

Варя, спала всегда с старою  Марфой,  в  особой  светелке.  Вот  когда  Варе

исполнилось семь лет, бабушка стала замечать диковинку невиданную: с вечера,

бывало, уложит ребенка спать, как малютка  умается  играя,  с  растрепанными

волосами,  с  запыленным  лицом;  поутру  старуха  посмотрит  -  лицо у Вари

чистехонько,  бело  и  румяно  как  кровь  с  молоком,  волосы  причесаны  и

приглажены,  инда  лоск от них, словно теплым квасом смочены; сорочка вымыта

белым-бело, а перина и изголовье взбиты как лебяжий  пух.  Дивились  старики

такому  чуду  и  между  собою тишком толковали, что тут-де что-то не гладко.

Перед тем еще старуха не раз слыхала по ночам, как вертится веретено и нитка

жужжит  в  потемках;  а  утром,  бывало, посмотрит — у нее пряжи прибавилось

вдвое против вчерашнего. Вот и стали они подмечать: засветят, бывало, ночник

с  вечера  и  сговорятся  целою  семьею  сидеть  у  постели Вариной всю ночь

напролет… Не тут-то было! незадолго до первых петухов сон  их  одолеет,  и

все  уснут  кто  где  сидел;  а  поутру, бывало, смех поглядеть на них: иной

храпит, ущемя нос между коленами; другой хотел почесать у себя за  ухом,  да

так  и  закачался  сонный,  а палец и ходит взад и вперед по воздуху, словно

маятник в больших барских часах; третий зевнул до ушей, когда нашла на  него

дрема, не закрыл еще рта — и закоченел со сна; четвертый, раскачавшись, упал

под лавку, да там и проспал до пробуду. А в те часы, как они спали,  холенье

и  убиранье  Вари  шло  своим  чередом:  к  утру  она  была обшита и обмыта,

причесана и приглажена как куколка.

     Стали допытываться от самой Вари, не  видала  ли  она  чего  до  ночам?

Однако ж Варя божилась, что спала каждую ночь без просыпу; а только чудились

ей во сне то сады с золотыми яблочками, то заморские птички с  разноцветными

перышка-ми, ; которые отливались радугой, то большие светлые палаты с разными

диковинками, которые горели как жар и отовсюду сыпали искры. Днем же  Варюша

видала,  когда ей доводилось быть одной в большой избе, что подле светелки -

превеликую и претолстую  кошку,  крупнее  самого  ражего  барана,  серую,  с

мелкими  белыми  крапинами,  с  большою уродливою головою, с яркими глазами,

которые светились как  уголья,  с  короткими  толстыми  ушами  и  с  длинным

пушис-тым хвостом, который как плеть обвивался трижды вокруг туловища. Кошка

эта, по словам Варюши, бессменно сидела за печкой, в большой печуре, и когда

Варе  случалось  проходить  мимо  ее,  то  кошка умильно на нее поглядывала,

поводила усами, скалила зубы, помахивала хвостом около шеи и  протягивала  к

девочке  длинную,  мохнатую свою лапу с страшными железными когтями, которые

как серпы высовывались  из-под ; пальцев.  Малютка  Варя  признавалась,  что,

несмотря  на  величину  и  уродливость этой кошки, она вовсе не боялась ее и

сама иногда протягивала к ней ручонку и брала ее за лапу, которая, сдавалось

Варе, была холодна как лед.

     Старики  ахнули и смекнули делом, что у них в доме поселилась Кикимора;

и хотя не видели от нее никакого зла, а все только дрброе,  однако  же,  как

люди  набожные  не  хотели  терпеть у себя в дому никакой нечисти. У нас был

тогда в деревне священник, отец Савелий, вечная ему память. Нечего  сказать,

хороший  был  человек:  исправлял  все  требы  как нельзя лучше и никогда не

требовал за них лишнего, а еще и своим готов был  поступиться,  когда  видел

кого  при  недостатках; каждое воскресенье и каждый праздник просто и внятно

говаривал он проповеди и научал прихожан своих, как бытьдобрыми христианами,

хорошими домоводцами, исправно платить подати государю и оброк помещику; сам

он был человек трезвенный и крестьян уговаривал отходить подальше от кабака,

словно  от  огня.  Одно в нем было худо: человек он был ученый, знал много и

все толковал по-своему:

     — А разве крестьяне ему не верили?

     — Ну, верили, да не во всем, батюшка барин. Бывало, расскажут ему,  что

ведьма  в  белом  саване  доит  коров  в  таком-то ; доме,  что там-то видели

оборотня, который прикинулся волком либо собакой; что  в  такой-то ; двор,  к

молодице,  летает  по  ночам  огненный  змей;  а  батька  Савелий, бывало, и

смеется, и учнет толковать, что огненный змей — не змей, а…  не  припомню,

как  он  величал его: что-то похоже на мухомор; что это-де воздушные огни, а

не сила нечистая; напротив-де того, эти огни  очищают  воздух;  ну,  словом,

разные  такие  затеи, что и в голову не лезет. Это и взорвет прихожан; они и

твердят между собою: батька-де наш от ученья ума рехнулся.

     — Глупцы же были ваши крестьяне, друг Фаддей!

     — Было всякого, милосердый господин: ум на ум не приходит;  были  между

ними  и  глупые  люди,  были  и  себе  на  уме.  Все же они держались старой

поговорки: отцы-де наши не  глупее  нас  были,  когда  этому  верили  и  нам

передали свою старую веру.

     -  Вижу,  что благомыслящий священник не скоро еще вобьет вам в голову,

чему верить и чему не верить. Об этом  надобно  б  было  толковать  сельским

ребятам  с  тех  лет,  когда  у них еще молоко на губах не обсохло; а старым

бабам запретить, чтоб они не рассевали в народе вздорных и вредных суеверий.

     — Как вашей милости угодно,— проворчал Фаддей и молча начал потрогивать

вожжами.

     — Что ж ты замолчал? рассказывай дальше.

     -  Да, может быть, мои простые речи не под стать вашей милости, и у вас

от них, как говорится, уши вянут?.. Мы,  крестьяне,  всегда  спроста  соврем

что-нибудь такое, что барам придется не по нутру.

     -  И,  полно,  приятель:  видишь,  я  тебя  охотно  слушаю, и ты славно

рассказываешь. Неужели ты доброю волею отступишься от гривенника  на  водку,

который я тебе обещал?

     -  Ин  быть  по-вашему, ; батюшка  барин,  — промолвил Фаддей, веселее и

бодрее прежнего. — Вот видите ли, старики и взмолились отцу Савелью, чтоб он

отмолил  дом  их  от Кикиморы. А отец Савелий и давай их журить:толковал им,

что и старикам, и девочке, и всей семье  только  мерещилось  то,   чему  они

будто  бы  сдуру верили; что Кикимор нет и не бывало на свете и что те попы,

которые из своей корыс-ти потворствуют бабьим сказкам и  народным  поверьям,

тяжко грешат перед богом и недостойны сана священнического.  Старики, повеся

нос, побрели от священника и не могли ума приложить, как  бы  им  выжить  от

себя Кикимору.

     В  селении  у нас был тогда управитель, не ведаю, немец или француз, из

Митавы. Звали его по имени и по отчеству Вот-он Иванович, а прозвища  его  и

вовсе  пересказать  не умею. Земский наш Елисей, что был тогда на конторе, в

Дреком доме, называл его еще господин фон-барон. Этот фон-барон был  великий

балагур: когда, бывало, отдыхаем после работы на барщине, то он и пустится в

россказни:  о  заморских  людях,  ростом  с  локоть,  на  козьих  ножках,  о

заколдованных  башнях,  о  мертвецах,  которые  бродят  в них по   ночам без

голов,  светят  глазами,  щелкают  зубами  и  свистом  пугают  прохожих,   о

жар-птице, ; о  больших  морских раках, у которых каждая клешня по полуверсте

длиною и которых он сам видал на краю  света…  Да  мало  ли  чего  он  нам

рас-сказывал: ; всего  не  складешь  и  в три короба. Говорил он по-русски не

больно хорошо: иного в речах его, хоть лоб взрежь, никак не  выразумеешь;  а

начнет,  бывало,  рассказывать — так и сыплет речами: инда уши развесишь и о

работе забудешь; да он и сам на тот раз не скоро, бывало, о  ней  вспом-нит.

Крестьяне  были  той  веры, что у Вот-он Ивановича было много в носу; что до

меня, я ничего не заметил,  кроме  табаку,  который  он  большими  напойками

набивал  себе в нос из старой, закоптелой тавлинки. Он, правда, выдумывал на

барском дворе какие-то машины  для  посева  и  для  молотьбы  хлеба;  только

молотильня  его  чуть  было  самому ему не раз-молотила головы, и сколько ни

бились над нею человек двенадцать -  ни одного снопа не могли  околотить;  а

сеяльная машина на одной борозде высеяла столько, сколько на целую  десятину

в нее было засыпано. Однако же крестьяне все по-прежнему думали, что  в  нем

сидит  бесовщина  и  что  его недостанет только на путное дело. К нему-то на

воскресной мирской сходке присоветовали старому Панкрату идти с поклоном   и

просьбою, чтоб он избавил его дом от вражьего наваждения.

     Пантелеич  с  старухою  пустились  в барский двор, где жил тогда Вот-он

Иванович, и принесли ему, как водится, на  по-клон ; барашка  в  бумажке,  да

того-сего ; прочего,  примером  сказать,  рублей десятка на два. Наш иноземец

было и зазнался: «Сотна рублоф, менши ни  копейка».  Насилу  усовестили  его

взять  за  труды  беленькую, и то еще — отдай ему деньги вперед. Да велел он

старикам купить три бутылки красного вина: его-де Кикиморы боятся;  да  штоф

рому и голову сахару — опрыскивать и окуривать избу с наговором. Нечего было

делать; старик отправил самого проворного из своих внуков на лихой тройке за

покупками,  и  к  вечеру  как  тут  все  явилось.  Пошли с докладом к Вот-он

Ивановичу, он и приплелся в дом к Панкрату,  весь  в  черном.  Сперва  начал

отведывать вино, велел согреть воды, отколол большей кусок сахару, положил в

кипяток и долил ромом; и это все  он  отведывал,  чтоб  узнать,  годятся  ли

снадобья  для нашепты-ванья. Вот как выпил он бутылку виноградного да осушил

целую чашку раствору из рому с сахаром, — и разобрала его  колдовская  сила.

Как начал он петь, как начал кричать на каком-то неведомом языке, — ну, хоть

святых вон неси! Велел подать четыре сковороды с горячими угольями, всыпал в

каждую  по  щепотке  мелкого сахару и расставил по всем четырем углам; после

того шептал что-то над бутылками и штофом, взял глоток рому в рот,  пустился

бегать  по  избе  да прыскать на стены, ломаться да коверкаться, кричать изо

всей силы, инда у всех волосы дыбом стали. Так он принимался  до  трех  раз;

после  сказал,  что  все нашептанные снадобья должно вынесть из дому в новой

скатерти и никогда ничего этого не  вносить  снова  в  дом;  что  с  ними-де

вынесется  из  дому  Кикимора;  велел подать скатерть, положил в ее бутылки,

штоф и сахар, поздравил хозяев с избавлением от Кикиморы и понес скатерть  с

собою, шатаясь с боку на бок, надобно думать, от усталости.

     — Что же, Кикимора больше не оставалась в доме Панкратовом?

     -  Вот  то-то и беда, сударь, что вышло наоборот. Видно, что колдовство

нашего фон-барона было не в добрый час, или  он  кудесник  только  курам  на

смех,  или  просто  хотел  надуть добрых людей и полакомиться на чужой счет;

только вышло, как я вам сказал,  наоборот.  Доселе  Кикимора  делала  только

добро:  холила  ребенка  и  пряла  на  хозяйку, никто ее за тем ни видал, ни

слыхал; а с этих пор, видно ее раздразнили шеп-таньем ; да  колдовством,  она

стала  по  ночам  делать  всякие  проказы.  То  вдруг загремит и затрещит на

потолке, словно вся изба рушится; то впотьмах подкатится клубом кому-либо из

семьян под ноги и собьет его как овсяный сноп; то, когда все уснут, ходит по

избе, урчит, ревет и сопит как медвежонок; то середь ночи запрыгает по  полу

синими огоньками…

     Словом,  что  ночь,  то  новые  проказы, то новый испуг для семьи. Одну

только маленькую Варю она и не трогала; и ту перестала обмывать и чесать,  а

часто  на  рассвете  находили,  что  ребенок  спал головою вниз, а ногами на

подушках.

     Так билась бедная семья круглый год. В один день пришла  к  ним  в  дом

старушка  нищая,  вся в лохмотьях, и лицо у нее сжалось и сморщилось, словно

сушеная груша или прошлогоднее яблоко от морозу. Тетка Емельяновна,  как  вы

уже  слышали,  сударь,  была  старуха добрая и любила наделять нищую братию.

Посадила она божью странницу за стол,  накормила,  напоила,  дала  ей  денег

алтын  пять  и наделила ее платьишком. Вот нищая и начала молить бога за всю

семью; а после молвила:  «Вижу,  православные  христиане,  что  господь  бог

наградил  вас своею милостью: дом у вас как полная чаша; только не все у вас

в дому здорово». — «Ох! так-то нездорово, что и не  приведи  бог!  -отвечала

тетка  Марфа.  -  Посадили  к  нам, знать недобрые люди из зависти, окаянную

Кикимору; она у нас по ночам все вверх дном и ворочает».— «Этому горю  можно

помочь;  у вас не без старателей. Молитесь только богу да сделайте то, что я

вам скажу: все как рукою снимет». — «Матушка ты наша родная! — взмолилась ей

Емельяновна. — Чем хочешь поступимся, лишь бы эту нечисть выжить из дому». -

«Слушайте ж, добрые люди! Сегодня у нас воскресенье. В среду на этой неделе,

ровно  в  полдень,  запрягите вы дровни… Да, дровни; не дивитесь тому, что

нынче лето; этому так быть надобно…  Запрягите  вы  дровни  четом,  да  не

парой…»  -  «Как  же  этому  можно  быть,  бабушка?-спросил ; середний внук

Панкратов, молодой  парень  лет  семнадцати  и,  к  слову  сказать,  большой

зубоскал.- ; Ведь что чет, что пара — все равно!» — «Велик, парень, вырос, да

ума не вынес,— отвечала ему старуха  нищая,- ; не  дашь  домолвить,  а  слова

властно  с  дуба  рвешь. Вот как люди запрягают четом, да не парой: в корень

впрягут лошадь, а на пристяжку корову, или  наоборот:  корову  в  корень,  а

лошадь  на  пристяжку. Сделайте же так, как я вам говорю, и подвезите дровни

вплоть к сеням; расстелите на дровнях шубу шерстью  вверх.  Возьмите  старую

метлу,  метите  ею  в  избе,  в  светлице,  в сенях, на потолке под крышей и

приговаривайте до трех раз: „Честен дом,  святые  углы!  отметайтеся  вы  от

летающего,  от  плавающего,  от ходящего, от ползущего, от всякого врага, во

дни и в ночи, во всякий час, во всякое время, на бесконечные лета, отныне  и

до  века.  Вон,  окаянный!“ Да трижды перебросьте горсть земли чрез плечо из

сеней к дровням, да трижды сплюньте; после тогосвезите дровни этою  ж  самою

упряжью  в  лес  и  оставьте  там и дровни, и шубу: увидите, что с этой поры

вашего врага и в помине больше  не  будет».- ; Старики  поблагодарили  нищую,

наделили ее вдесятеро больше прежнего и отпустили с богом.

     В эти трое суток, от воскресенья до середы, Кикимора, видно почуяв, что

ей не ужиться дольше в том доме, шалила и проказила пуще прежнего. То посуду

столкнет  с полок, то навалится на кого в ночи и давит, то лапти все соберет

в кучу и приплетет их.одни к другим бичевками так плотно, что их сам бес  не

распутает;  то  хлебное  зерно  перетаскает  из  сушила  на ледник, а лед из

ледника на сушило. В последний день и того хуже: целое  утро  даже  не  было

никому покою. Весь домашний скарб был переворочен вверх дном, и во всем доме

не осталось ни кринки, ни кувшина неразбитого. Страшнее же  всего  было  вот

что:   вдруг   увидели,   что  маленькая  Варя,  которая  играла  на  дворе,

остановилась середи двора, размахнув ручонками, смотрела  долго  на  кровлю,

как  будто  бы  там  кто  манил ее, и, не спуская глаз с кровли, бросилась к

стене, начала карабкаться на нее как котенок, взобралась  на  самый  гребень

кровли  и  стала, сложа ручонки, словно к смерти приговоренная. У всей семьи

опустились руки; все, не смигивая, смотрели на малютку,  когда  она,  подняв

глаза  к небу, стояла как вкопанная на самой верхушке, бледна как полотно, и

духу не переводила. Судите же, батюшка барин, каково было ее родным  видеть,

что малютка Варя вдруг стремглав полетела с крыши, как будто бы кто из пушки

ею выстрелил! Все бросились к малютке: в ней не было ни дыхания,  ни  жизни;

тело  было  холодно  как  лед  и  закостенело;  ни кровинки в лице и по всем

составам; а никакого пятна или ушиба заметно не было. Старуха бабушка с воем

понесла  ее в избу и положила под святыми; отец и мать так и бились над нею;

а старик Панкрат, погоревав малую толику, тотчас хватился  за  ум,  чтоб  им

доле  не терпеть от дьявольского наваждения. Велел внукам поскорее запрягать

дровни, как им заказывала нищая, и подвезти к сеням; а сам  приготовил  все,

как  было  велено, и ждал назначенного часа. На старика и внуков его, бывших

тогда на дворе, сыпались черепья, иверни кирпичей и мелкие каменья; а женщин

в  избе  беспрестанно  пугал  то  рев, то гул, то вой, то страшное урчанье и

мяуканье, словно со всего света кошки сбежались под одну крышу.  То  потолок

начинал  дрожать:  так  и перебирало всеми половицами и сквозь них на голову

сеяло песком и золою. Все бабы, лепясь одна к  другой,  сжались  около  тела

маленькойВари  и  дух  притаили.  Так  прошло не ведаю сколько часов. Вот на

барском дворе зазвонили в колокол. Это бывало всегда ровно в полдень,  когда

садовых  работников  сзывали  к  обеду.  Пантелеич опрометью кинулся в избу,

схватил метлу — и давай выметать да твердить  заговор,  которому  нищая  его

научила.  Проказы  унялись;  только  мяуканье, и фырканье, и детский плач, и

бабий вой раздавались по всем углам. Скоро и  этого  не  стало  слышно:  обе

избы,  светлицы,  потолки  и  сени были выметены; старик трижды бросил через

плечо землю горстями, трижды плюнул и велел  двоим  внукам  взять  лошадь  и

корову  под  уздцы  да  вести  их с дровнями со двора, вон из деревни, через

выгон и к лесу. На дворе и по улице столпились крестьяне целой деревни, все,

от мала до велика, и провожали Кикимору до самого леса…

     — И ты был тут же?

     -  Как  не  быть, батюшка барин. И теперь помню, что меня в жаркую пору

такой холод пронял со страху, что зуб на зуб не попадал; а за  ушами  так  и

жало, словно кто стягивал у меня кожу со всей головы.

     — Да видел ли ты Кикимору?

     -  Нет,  грех  сказать,  не  видал. Видел только дровни, а на них тулуп

овчиной вверх; больше ничего.

     — Кто ж ее видел?

     — Да бог весть! Сказывала мне, правда, тетка Афимья, спустя после  того

годов  с  десяток,  будто она слышала от соседки, а та от своей золовки, что

была у нас тогда в селе  одна  старуха,  про  которую  шла  слава,  что  она

мороковала  колдовством  и  часто  видала  то,  чего другие не видели; и что

эта-де старуха видела на дровнях большую-пребольшую ; серую  кошку  с  белыми

крапинами;  что  кошка  эта сидела на тулупе, сложа все четыре лапы вместе и

ощетиня шерсть, сверкала глазами и страшно скалила зубы во все стороны.  Как

бы то ни было, только с сей поры ни в Панкратовом доме, ни в целой деревне и

слыхом не слыхали больше про Кикимору.

     — Радуюсь и поздравляю вашу деревню… А что ж было с малюткою Варей?

     — Бедняжка все лежала как мертвая. Старики и вся  семья  поплакали  над

нею  и  хотели  ее  похоронить. Позвали отца Савелья. Он посмотрел на тело и

сказал, что малютке сделался младенческий припадок, словно от испугу,  и  ни

за  что не хотел ее хоронить до трех суток. Через три дня, в воскресенье, та

же старушка нищая постучалась  у  окна  в  Панкратовом  доме;  ее  впустили.

Емельяновна рассказала ей всю подноготную и повела ее в светлицу, где лежало

тело Варюши. Нищая велела его переложить со стола на лавку, поставила  икону

подле  изголовья,  затеплила  свечку, села сама у изголовья, положила голову

ребенка к себе на колени и обхватила ее обеими руками.  После  того  выслала

она  всю семью из светлицы, и даже вон из избы. Что она делала над ребенком,

она только сама знает; а через несколько часов Варя очнулась как встрепанная

и к вечеру играла уже с другими детьми на улице.

     — Ну, что же далее?

     — Да больше ничего, сударь. Все пошло с тех пор подобру-поздорову.

     — Благодарствую, друг мой, за сказку: она очень забавна.

     -  Гм!  какая  вам,  сударь,  сказка;  а  бедной-то семье вовсе было не

забавно во время этой передряги.

     — Но послушай, приятель: ведь ты сам не видал Кикиморы?

     — Нет. Я уж об этом докладывал вашей милости.

     — И Петр, и Яков, и все крестьяне вашей деревни тоже ее не видали?

     — Вестимо, так!

     — Что же рассказывал о ней сам старик Панкрат?

     — Ничего, до гробовой своей доски. Еще,  бывало,  и  осердится,  старый

хрен, как поведут об этом слово, и вскинется с бранью: «Вздор-де вы, ребята,

мелете, только на мой дом позор кладете!» И детям и внукам,  видно,  заказал

об  этом говорить: ни от кого из них, бывало, не добьешься толку… Так она,

проклятая, напугала старика.

     — Так я тебе объясню все  дело;  слушай.  Старые  бабы  или  завистники

Панкратовы  взвели  на дом его небылицу, потому что на семью его нельзя было

выдумать какой-либо клеветы. Эту небылицу разнесли они по всей деревне;  вам

показалось  то,  чего  вы  на самом деле не видели, а поверили чужим словам.

Молва эта удержалась у вас в селении; старухи твердят ее малым  ребятам,  и,

таким  образом,  она  переходит  от старшего к младшему… Вот и вся истерия

твоей Кикиморы.

     — Моей, сударь? Упаси меня бог от нее…

     Тут Фаддей перекрестился и вслед за тем прикрикнул на лошадей,  замахал

кнутом  и  помчал  во  весь  дух.  Со  всем  моим старанием я не мог от него

добиться более ни слова. В таком упрямом молчании довез он меня до следующей

станции,  где так же молчаливо поблагодарил меня поклоном, когда я отдал ему

условленные сверх прогонов деньги.

ПЕРЛЫ
© 2006 iMama.ru
Контакты: info@imama.ru