У Вас есть чем дополнить сайт?
Присылайте Ваши рецепты, игры, сказки, перлы детей - все, что может пригодиться и будет интересно другим мамам!
Ваше имя, e-mail
Ваше сообщение
СКАЗКИ

Большое собрание сказок для детей всех возрастов. Отечественные и зарубежные авторы, сказки разных народов.

Сказка о Никите Вдовиниче

Начинается  сказка  от сивки, от бурки, от вещей каурки; рассказывается

не сзади, а спереди, не как дядя Селиван тулуп надевал. А эта сказка мною не

выдумана,  из  старых лык не выплетена и заново шелком не выстрочена: мне ее

по летним дням да  по  осенним  ночам  рассказывал  Савка-Журавка ; долгоног,

железный нос.

     Савка-Журавка ; по  двору  ходит,  черным глазом поводит, с ноги на ногу

переступает, долгую шею через  плетень  перегибает,  острым  носом  друга  и

недруга  допекает.  А как крыльями встрепенется да звонким голосом озовется:

«кур-лы-курлы!» — так у  всякого  и  ушки  на  макушке,  и  слюнка  изо  рта

потечет…  Савка-Журавка голосную песню затягивает, умную речь заговаривает

и такую сказку рассказывает… курлы-курлы!

     Во славном городе  во  Чухломе  жила-была ; старушка  горемычная,  вдова

человека  посадского, а имя ей Улита Минеевна.  Муж ее Авдей Федулов, не тем

покойник-свет будь помянут! большой был гуляка: торг повести  да  на  счетах

раскинуть  не  его  было  дело;  а пиры пировать, да именины справлять — его

подавай. Так и все свои животы прогулял да пропил, а не в добрый час  и  его

самого подняли мертвого в царевом кружале под лавкою. Бедная вдова после его

смерти обливала горючими слезами не столько могилу своего друга  сердечного,

сколько  свое  вдовье  платье  и  сиротские  недоимки.  Не  было  у нее, что

называется, чем собаки  из  двора  выманить;  а  которых  крох  не  растерял

покойный  ее сожитель, и те пошли по его же душе, на похороны да на поминки.

Худо быть человеку семейному горьким пьяницей: и перед богом грешит, и людей

смешит, и чужой век заедает.

     Не  на  радость  остался  и  сынок  бедной  вдове горемычной, единое ее

детище, Никита: и тот по отцу пошел. Пить не пришла еще ему пора, потому что

после  отца  он  остался  мо-лоденек, годов о двенадцати; зато к работе его,

бывало, не присадишь. Мать бедная перебивалась кое-как ; своими  трудами,  из

того  кормила  его и одевала; а он только с утра до ночи рыскал по улицам да

играл в бабки с чужими ребятами. Этого дела, нечего сказать, был он  мастер;

а  как,  по  пословице,  всякое  дело  мастера боится, то и бабки словно его

боялись и слушались. Не выискивалось  еще  молодца,  кто  б  обыграл  Никиту

Вдовинича:  такое  в  насмешку  дали  ему  на  улице прозвание вместо Никиты

Авдеича.

     Никитино уменье не полюбилось соседним ребятам, которых он день при дне

дочиста  обыгрывал,  так что они не могли у себя напастись бабок. Не раз они

щипали Вдовинича за его удачу и однажды стакнулись ворваться всей гурьбой  к

нему  в  дом и отъемом отнять у него все бабки. Шепнул ли кто Никите, сам ли

он догадался, — только он как-то об этом спроведал. «Постой же! — молвил  он

сам  про  себя.— Я упрячу мои бабки в такое место, куда из этих сорванцов ни

один не посмеет просунуть нос».  Сказано  и  сделано:  как  наступила  ночь,

Никита  Вдовинич собрал все свои бабки, склал их в запол и снес на кладбище.

Там отыскал он могилу своего отца и принялся рыть  в  ней  яму,  чтобы  туда

спрятать  любимую свою потеху до поры до времени. Видно, Никита, хоть и слыл

дурачком и служил посмешищем всему соседнему миру, а был-таки себе  на  уме:

небось не стал же рыться в чужой могиле! Он смекнул, что и после смерти свой

своему поневоле друг.

     Вот как он раскапывал землю, вдруг послышался ему голос из могилы: «Кто

тут?»  Никита  не оробел и смело ответил: «Я, батюшка!» — «Сын мой любезный,

дитя мое милое! тяжко мне под сырой землей! — простонал ему тот же голос.— А

еще  мне  тяжеле  оттого,  что  тебя  с матерью, по грехам моим, покинул при

недостатках. Слушай же: я знаю, что тебя вовсе не тянет к работе; ты весь  в

меня,  и  личиком  и  станком,  и  разумом и умом. Я тебе помогу, детище мое

желанное, и вызволю тебя из бедности; только приходи по три  ночи  сюда,  ко

мне  на  могилу, в глухую полночь, за час — за два до первых петухов. Что бы

здесь ни деялось, не робей; станут играть в бабки — играй,  только  старайся

весь кон сбивать и все бабки к себе забирать. Теперь же покамест ступай себе

с богом! прощай!»

     Никита смекнул делом, в какую честную компанию звал его родной  батюшка

и  с какими игроками должно ему было тянуться; однако ж как малой не трус он

вздумал пойти наудалую и  отведать  своего  счастья.  Вот,  пришедши  домой,

молвил  он своей матери, Улите Минеевне: «Благослови, государыня матушка, на

доброе дело: меня зовут лавочники по три ночи стеречь лавок, а сулят  за  то

гривну  медью,  да  хлеба  вволю,  да  новые  рукавицы». Улита Минеевна была

рада-радешенька, что бог надоумил ее детище жить  на  белом  свете  трудовою

копейкою; она чуть не прослезилась от доброй вести. Матери за благословеньем

не в ларец ходить: не раздумывая, не разгадывая, благословила Улита Минеевна

своего Никиту и отпустила его с крестом и молитвой. Только он, вместо лавок,

поплелся на кладбище, раскидывая умом-разумом, что-то из этого будет.

     Вот и прилег он на отцовой могилке, ни  шкнет,  ни  чихнет  и  ни  ухом

поведет.  Не  спится ему, правду сказать: да ведь батюшка родимый не за сном

же и звал его туда. Долго ли, коротко ли было дело,  только  вдруг  подул  и

пронесся  полуночный  ветерок  по кладбищу и запрыгали огоньки над могилами,

словно клады  из-под ; земли  выскакивали  морочить  люд  православный,  либо

затейник   какой,  стоя  на  кладбище,  сеял  по  нем  гнилушкой.  Вдовиничу

послышалось, что под землею мертвец мертвеца спросил:  «Пора?»,  а  тот  ему

ответил:  «Пора!»  И  пошла  трескотня  по  могилам: каждый мертвец упирался

ногами и руками в гроб, сшибал долой крышку  вместе  с  земляной  насыпью  и

выходил  на  белый  свет в белом саване. И все они сходились на поляну перед

кладбищенской часовней, здоровались, кланялись друг другу, будто люди путные

из миру  крещеного. Никита Вдовинич все лежал по-прежнему и смотрел на такие

предивные диковинки; вдруг его  невесть  что-то ; отбросило:  он  скатился  с

могилы  вместе  с  ворохом земли, и перед ним как лист перед травой очутился

его батюшка Авдей Федулович. «Сын мой любезный, дитя мое милое! — возговорил

он  детищу  своему  желанному.  -  Слушай  в оба, а не в полтора, что я тебе

говорить буду. Наши  честные  покойники  в  эту  пору  встают  да  от  скуки

потешаются  в бабки; не робей, играй с ними. Если в игре будешь удачлив, так

и в житье будешь счастлив и талантлив; а нет — на себя пеняй. Помни же,  сын

мой  любезный,  дитя  мое милое: что ни есть на кону — все сбивай, ничего не

оставляй; особливо в третью ночь почтись и весь последний кон сорви, — не то

с  тебя  сорвут  твою буйную головушку. Пуще всего, не робей. Теперь пойдем,

благословясь».

     Не любо было Никите Вдовиничу слышать, какой был зарок на игре положен;

да  нечего  делать: взявшись за гуж, не ворчи, что не дюж! Вот и пошли они к

гурьбе покойников; а там крик, гам, беготня, толкотня, хохотня. Никиту мороз

по  коже  подирал,  когда  он  воззрился  да  вслушался,  что там было. Иной

мертвец, вытянув костлявую шею и вы-ставя свой череп из-под савана,  страшно

скалил зубы и грохотал, как из пустой бочки; видно, по русской поговорке, он

и на том свете чудак был покойник: умер, да зубы скалил. Другой — бледен как

полотно,  глаза  как  плошки, да не видят ни крошки, стоял да бородой кивал,

словно репку жевал; третий, отдувши губы, что-то с посвистом в себя втягивал

так,  как,  не  применно  будучи,  добрый  человек  тянет  чару зелена вина;

четвертый… Ну да бог им судья! все они были на ту же стать.

     Вот и завопила вся гурьба покойников: «Давай в бабки!» Поставили на кон

бабок  видимо-невидимо, ; да у каждого было в заполе савана по целому вороху.

Опять запрыгали огоньки на могилах, скок да скок — и столпились в  два  ряда

вокруг  поляны,  что  перед  часовней, наподобие как, если кто видал из вас,

люди добрые, зажигаются плошки для потешных огней по  большим  праздникам  и

ими, словно бисером да каменьями самоцветными, унизываются городские улицы и

площади. Нашему Вдовиничу сызнова стало жутко, когда  он  с  отцом  вошел  в

середину  сходбища. Все мертвецы заорали не своим голосом: «Чужой! чужой!» -

как будто собаками на него уськали. Добро бы тем и кончилось; так  нет!  они

косились  на  него  глазами,  моргали бровями, щелкали зубами, морщили носы,

щетинили усы и кривляли рты, словно не они, а он был покойником. Вот один  и

подкатился  и  молвил  отцу  Никитину: «А ты, дядя Авдей, что ж не играешь в

бабки? поставил бы своего мальца на кон, авось бы мы его  срезали».  -  «Где

вам мякинникам, со мной тягаться! — ответил Авдей Федулов. — Вот гляди-ка на

моего мальца: он, кажись, и невзрачен, и  не  нашего  еще  лесу  кочерга,  а

дайте-ка ; ему  бабки  в  руки  — всех вас за пояс заткнет!» — «Хвастливого с

богатым не распознаешь! — завопили мертвецы в один голос. — Не в  похвале  б

сила,  а  в  деле.  Ну-ка, ; ин выпусти своего щенка на наших волков. Только,

знаешь: уговор лучше денег. Его выигрыш -  его  и  счастье,  а  проиграет  -

головой  отвечает;  да  и ты на свою долю столько добудешь совков да пинков,

что всех не уложишь к себе в могилу». — «Ладно! — сказал  Авдей  Федулов.  -

Грозите богатому, авось-либо копейку даст; а с меня-то вам взятки гладки». -

«Ну-ну! пустого  не  болтать  и  делу  не  мешать!  -  крикнул-гаркнул ; один

долговязый  мертвец,  который  был  у  них  в игре старостой и уставщиком. -

Начинать так начинать; а то вы, пожалуй, и до петухов прокалякаете».  -  Тут

он  схватил  Никиту  за  оба  плеча,  толкнул вперед, уткнул носом чуть не в

землю, указал на груду бабок и примолвил: «Бери, да ставь, да заметывай!»  -

Никите  не  люба  была  такая грубая поведенция, он осерчал; однако прикусил

язык, набрал бабок и пустился в игру. Хвать да хвать, глядишь — и  весь  кон

сбил;  поставили  другой — и тот будто рукою снял; поставили третий — и того

как не бывало: не дал  мертвецам,  что  называется,  ни  росинки  подобрать.

Дивовались  покойники  такой  удаче и захлопали глазами да заскрыпели зубами

пуще прежняго. Никите сдавалось, что ему не сдобровать; ан вот как  тут  по

посаду  раздалось:  кукареку!  Никита  глядь  — ни огоньков, ни мертвецов не

стало, могилы заровнялись так, что не было  ни  следа,  ни  приметы;  с  той

стороны,  откуда  солнышко  всходит, занималась утренняя заря, и перед нашим

Вдовиничем лежала груда сбитых им бабок, чуть не с головой его в уровень. Он

подрылся под часовню и туда запрятал свои бабки; видно, отец-батюшка родимый

шепнул ему, что тут-де ни мертвый, ни  живой  их  тронуть  не  посмеет.  Еще

православные  в  городе глаз не продрали, а Никита приплелся домой, залез на

полати и такую дал высыпку, что чуть обеда не проспал.

     На другую ночь было ему поваднее идти на кладбище. Опять прилег  он  на

отцовской  могиле;  опять  чуть  только  повеял полуночный ветерок, заиграли

огоньки на могилах и опять пошла трескотня и хлопотня по  кладбищу.  Батюшка

Никитин,  Авдей  Федулович,  снова  встал и повел его на сходбище разгульных

покойников, а там по-вчерашнему — крик,  гам,  беготня,  толкотня,  хохотня;

только  уж на этот раз Вдовинич наш не робел и раскланивался что ни с самыми

лихими мертвецами, будто со старыми знакомыми. Все  вскрикнули,  увидя  его:

«Подавай  сюда  молодца!  подавай  игрока!»  — инда гул пошел по кладбищу; а

Никита кинулся к своим вчерашним бабкам,  набрал  их  сколько  надо  было  и

поставил  на  кон.  Хвать да хвать — бабки валяются, инда пыль столбом идет;

глядь-поглядь — трех конов  как  не  бывало.  Зашевелилось  и  загуло  племя

покойничье,  зачесалась  буйная  головушка  у Никиты Вдовинича; а петухи как

тут: кукареку! Никита глядь — все по-прежнему: мертвецов не  стало,  огоньки

потухли,  могилы заровнялись, а перед ним опять бабок несметная сила. Никита

убрал их в свою старую похоронку, под часовню; а  сам  был  таков;  прибежал

домой,  залез  на  полати  и  давай  отхрапывать,  инда бревенчатые переборы

задрожали.

     Вот наступила и третья ночь. Никита наш соколом полетел к погосту, и уж

ему  невтерпеж  лежать  на  могиле: так ему слюбилось обыгрывать покойников.

«Есть же простяки на том свете! — смекал он про себя. — Да мне  их  обыграть

как  пить  дать…»  Не  успел  он  додумать  своей думы про покойников и их

простоту,  как  вдруг,  вместо  тихого  полуночного  ветерка,  взвыла  буря,

закрутился  вихорь, и пошел дым коромыслом по кладбищу. Благо, что на Никите

не было шапки, да и не наживалось; а то бы ее занесло за  тридевять  земель;

чуть  и  головы-то с него не сорвало. Огоньки лениво выпархивали из могил, и

те такие тусклые, что чуть  брезжились.  Трескотня  да  возня  поднялись  по

кладбищу,  что  хоть святых вон неси. Все мертвецы вскакивали как одаренные,

встрепывались и бегом бежали на поляну, облизываясь, как  кот  перед  куском

мяса.  Словно  нехотя  поднялся вдовиничев батюшка, Авдей Федулович, и повел

такую речь с сынком своим: «Сын мой любезный, дитя мое милое!  наши  честные

покойники на тебя зубы вострят и губы разминают, за то что ты в бабках с них

спесь посбил. Смотри же, дитятко мое желанное! не положи охулки на  руку.  В

эту ночь, а особливо за последним коном, будут тебе всякие помехи и страсти;

только ты скрепись и не бойся: гляди зорко, бей метко и старайся пуще  всего

снять  на  последнем  кону  черную бабку; в ней-то вся сила. Кто этой бабкой

завладеет, тот чего ни похочет — мигом все  у  него  уродится;  надо  только

знать,  как  с нею водиться. Коли ты эту бабку сшибешь да к рукам приберешь,

так тебе стоит только ударить ею о земь  да  приговаривать:  „Бабка,  бабка,

черная  лодыжка! служила ты басурманскому колдуну Челубею Змеулановичу ровно

тридцать  три  года,  теперь  послужи  мне,  доброму  молодцу“,  а  затем  и

примолвить,  чего  ты от ней добыть хочешь; вот оно и явится перед тобой как

лист перед травой. Да смотри, береги эту бабку пуще  своего  глаза:  у  тебя

будут  ее  выручать всякими хитростями, только ты не давайся в обман». — Тут

Авдей Федулович взял сына за руку и  повел  на  поляну.  Загула  вся  ватага

мертвецкая, что пчелы в улье: «Давай его. давай!» — а наш Вдовинич и ухом не

ведет; набрал бабок, поставил на кон и начал пощелкивать. Только теперь было

не  по-прежнему: ; то  гром  прогремит,  то дождь зашумит, то свист пробежит;

огоньки чуть брезжутся и все тусклее да тусклее; а  на  Вдовинича  выпустили

игроков что ни самых удальцов. Никита все-таки не унывал; он прищуривался то

с правого глаза, то с левого, приглядывался и прицеливался — и сбил два кона

дочиста.  За  третьим  стало еще хуже: поднялась метель; ветер так и рвал, и

крутил, и сдувал огоньки на  сторону;  свету  не  было  и  настолько,  чтобы

доброму  человеку  ложку  мимо  рта не пронести, а снег хлопьями так глаза и

залепливал. Никита взял догадку: он левою рукою сделал  себе  кровельку  над

глазами,  выглядывал,  высматривал  -  и  заприметил на кону черную бабку, к

самому левому краю. Давай в нее бить: раз, два… а буря-то пуще  злится,  а

гром  так  и  трещит,  что  словно небо расседается, а молния так и сверкает

сзади и с боков, и сманивает глаз на сторону, чтобы смигнул, а  снег  так  и

застилает  глаза…  Это  еще  цветики,  а  ягодки  будут  впереди. Два раза

промахнулся наш Вдовинич: приладился совсем, ему бы только ударить;  ан  тут

гром  и  грянет,  а  молния да снег так и заслепят его очи ясные. За третьим

разом показались ему разные страхи: то змеи Горынычи, то Полканы-богатыри ; с

казачьими  усами  и конскими хвостами, то Чуда-Юда, железные зубы, то лешие,

то водяные… ну, в добрый час молвить, в худой  промолчать  -  вся  нечисть

подземная, вся тма кромешная. Никита оторвал клок рукава, расщипал и заткнул

себе по охлопку в оба уха, правый глаз зажал, левую руку свернул в трубку  и

приставил  к  левому  глазу,  чтоб  ему не слыхать никакого шуму и не видать

ничего, кроме черной бабки. Тут он начал причитать в уме-разуме все посты  и

все  заговенья,  середы  и  пятницы,  понедельники  и  честные сочельники, а

родительскую субботу помянул чуть не трижды; навел на черную  бабку  глаз  с

левою рукою, приладился правою, замахнулся, хвать — и вдруг что-то хряснуло,

инда нашему Вдовиничу небо с овчинку показалось. Он со всех ног  бросился  к

кону:  глядит,  а перед ним черная бабка лежит, сбитая его метким молодецким

ударом. Он за нее — и схватил в обе руки; а мертвецы  к  нему  сыпнули  всею

гурьбою, а петухи как тут: кукареку! — и не стало ни мертвецов, ни огоньков,

заровнялись  могилы,  и  на  погосте  наступила  тишь  да  гладь,  да  божья

благодать.  Никита  Вдовинич зажал черную бабку у себя под мышкой, остальные

пометал в свое упрятище под  часовней,  поклонился  еще  однажды  батюшкиной

могилке,  пришел домой и улегся на полатях. «Теперь,— смекал он,— вольно мне

спать вплоть до вечера; а  захочу  поесть,  так  найду  кусок  полакомее  да

посытнее матушкиных ленивых щей, где крупинка за крупинкой не угоняется. Они

уж и так мне бока промыли!»

     Никита Вдовинич был крепок на слово: он спал богатырским сном вплоть до

вечера.  Матушка  его, Улита Минеевна, не будила его и к обеду: намаялся-де,

сердечушко, на стороже, третью ночку не спал. В сумерки Вдовинич  проснулся,

встал,  встрепенулся,  умылся,  богу  помолился  и  опрометью  вон  из  избы

пустился; прибежал на огород, ударил бабкой оземь и  приговаривал:   «Бабка,

бабка, черная лодыжка! служила ты басурманскому колдуну Челубею Змеулановичу

ровно тридцать три года; теперь послужи мне,  доброму  молодцу:  дай  мне  с

начинкой  пирог  в сажень длиной, да в охват толщиной». — Не успел он глазом

смигнуть, а уж перед ним лежал пирог в сажень длиной  и  в  охват  толщиной.

«Ладно!- ; молвил  Никита.- ; Дело-то ; так,  да  сладить-то ; как?»  Пытался он

разломить пирог, так не под силу, а целиком донести до избы — и  того  пуще.

Думал-думал ; наш  Вдовинич  и вздумал: отыскал под навесом старые дровнишки,

прикатил их в огород; опять беда: как поднять пирог на дровни? «Эх  ты,  моя

нечесаная  башка!  не  разумна,  хоть и велика! — вскрикнул Вдовинич, схватя

свою буйную голову за кудри кольчатые и встряхнув их, как злая мачеха своего

пасынка.- ; Ну что я стал в пень? Велико диво, как пирог снесть! Вот побольше

того, коли одному его съесть».— Тут  он,  не  разгадывая  и  не  откладывая,

ударил  черною  бабкой  о  земь, протвердил как зады свой заученный наговор:

«Бабка, бабка, черная лодыжка!» — и примолвил: «Взвали мне пирог на дровни».

Пирог  очутился  на дровнях, а Никита впрягся в оглобли и ну тащить изо всех

жил, да не тут-то было! тпрю не едет и ну не везет.  Опять  принялся  он  за

черную  бабку:  «Помоги-де ; мне  пирог в избу привезти», и дровни покатились

сами собою; Никита чуть успевал бежать, чтоб они ему в  сугорбок  пинков  не

надавали.  Прикатились к дверям, а двери-то узеньки да низеньки; только ведь

у нас не по-вашему, хоть  тресни,  а  полезай:  двери  расступились,  дровни

вкатились  и  свалили  пирог на дубовый стол, а сами тем же следом назад, на

попятный двор, под навес, — и опять все  стало  по-старому, ; по-бывалому. ; И

возговорил  Никита  Вдовинич  своей  матушке,  Улите  Минеевне:   «Вот тебе,

государыня матушка, гостинец от гостей торговых; кушай  себе  на  здоровье».

Улита  Минеевна, увидя пирог, от радости руками всплеснула и голосом взвыла,

словно покойницу свекровь хоронила. «Ах они мои батюшки,  купчики-голубчики!

потешили  меня,  вдову  горемычную!  Пошли  им,  господи,  втрое  того за их

добродетель». Тотчас взяли топор,  разрубили  пирог  на  куски  и  принялись

вдвоем уписывать; куда! и сотой доли съесть не могли. Никита наелся так, что

инда пить ему захотелось. Вот он выбежал в присенок, ударил бабкой о земь  и

сказал:  «Бабка,  бабка,  черная  лодыжка!  служила ты басурманскому колдуну

Челубею Змеулановичу ровно тридцать три года, теперь  послужи  мне,  доброму

молодцу:  дай  мне  браги  ушат, чтобы стало со днем на неделю, пусти в него

красный ковш и поставь здесь в уголку». Махом проявился в углу  ушат  браги,

полнехонек  и  с  краями  ровнехонек,  а  посередине  плавал гоголем красный

ковшик. Опять Никита сказал своей матушке, что это купцы дали ему за  добрую

сторожу,  и Улита Минеевна так обрадовалась, что всех купцов чухломских чуть

заживо в угодники не причла. «А куда же ты, мое дитятко,  девал  свои  новые

рукавицы  да  гривну  денег?  -  спросила  она  у  Никиты.- ; Аль  потерял да

потратил?» — «Нет, государыня матушка, не потерял, не потратил, а  в  теплое

местечко попрятал». Тут он опять выскочил в присенок и хватил бабкой о земь:

«Чтобы, дескать, уродились мне рукавицы новые строченые да денег семь  алтын

с  деньгой». Все это поспело как за ухом почесать. Рукавицы новые строченые,

на них коймы золотые тисненые,  сами  наделись  на  руки,  а  семь  алтын  с

деньгой,  в цветной калите шелку шемаханского, висели у Вдовинича за поясом.

Опять матушка его, вдова горемычная Улита Минеевна, диву дивовалась и дарами

любовалась,  да молила бога за своего сынка ненаглядного, который сам теперь

стал ей кормильцем.

     На  другой  день  Улита  Минеевна  пошла  звать  старушонок-соседок ; да

кумушек-голубушек ; попировать  даровыми  пирогом  да  брагой;  а  они,  дело

домышленное, лакомы на то, что не на свои грош куплено: пили, ели,  чуть  не

лопнули, а все еще пирога да браги осталось на добрую неделю.

     Скоро  сказка сказывается, не скоро дело делается. Наш Никита Вдовинич,

черной бабкой о земь постукивая да того-другого, прочего попрашивая, как сыр

в  масле катался и рос не по дням, по часам. Прошло семь лет с походом, и он

стал таким молодцом взрачным да ражим, что все на него  заглядывались:  лицо

кругло  и полно, что светел месяц, бело и румяно, что твое наливное яблочко;

а сила у него проявилась такая, что с одного щелчка между рог  быка  убивал.

Двор  у  него  был  как  город,  изба  как  терем, и в ней всякой рухляди да

богачества, что и в три года не счесть. Матушка его Улита  Минеевна  в  одну

ночь  охнула,  воздохнула,  да  и  ножки  протянула, обкушавшись на имянинах

своего детища возлюбленного яств сахарных да опившись меду сладкого. И  стал

наш  Никита Вдовинич сам себе старшим, сам себе хозяином, и вошел он в честь

и славу великую, в те поры как Пошехонье поднялось войною на Чухлому.  А той

войне  была  такова  вина:  чухломский  богатырь  Куроцап  Калинин напоил на

молодецком разгулье пошехонского богатыря Анику Ши-байловича ; сонным  зельем

да обрил ему половину головы, половину бороды и вытравил его заповедные луга

своими конями богатырскими; вот и взорвало это пошехонцев,  и  вздумали  они

отсмеять  насмешку  чухломцам.  Зашумела рать-сила несметная, началась битва

кочережная, поднялась стрельба веретенная, наступили на твердыни крепкие, на

жернова  мукомольные.  И взмолились чухломцы всею громадой Никите Вдовиничу,

чтобы вступился за своих земляков-однокашников.  Никита  Вдовинич  все  дело

разом  порешил:  как  выехал  он  на  борзом  коне  в  полстяном  колпаке да

крикнул-гаркнул молодецким голосом, богатырским покриком на сильных  могучих

пошехонских  витязей, Анику Шибай-ловича да Шелапая Селифонтьевича: «Что вы,

мелкие сошки, сюда носы показали? много ли вас и на одну руку мне?  Куда  вы

годитесь? вас бы только спаровать да черту подаровать!»  Аника Шибайлович да

Шелапай Селифонтьевич прогневались на такие речи обидные и бросились с  двух

сторон  на  Никиту  Вдовинича;  только  он был не промах: одного взял за ус,

другого за бороду и подбросил их выше лесу стоячего, ниже  облака  ходячего.

Тут пошехонцы оробели, дрогнули, побежали и давай прятаться: кто в гору, кто

в нору, а иные, поджав хвосты, в часты кусты.

     В те поры жила-была в Чухломе дочь купецкая Макрида Макарьевна, красота

ненаглядная;  жила она в неге и в холе, в девичьем раздолье, пока батюшка ее

не проторговался дочиста. Добрые молодцы по дням не  едали  и  по  ночам  не

сыпали,  заглядевшись  на ее очи соколиныя, на ее уста кар-мазинныя; красные

девицы завидовали ее русой косе, девичьей красе да ее  парчевым  шубейкам  и

золотым повязкам; а старые старухи поговаривали, что она спесива, причудлива

и своеобычлива, — в пологу спать  не  ляжет,  в  терему  шить  не  сядет:  в

пологу-де ; спать  душно,  в  терему  шить  скучно.  Полюбилась нашему Никите

Вдовиничу дочь купецкая Макрида Макарьевна, красота ненаглядная,  заслал  он

свах к ее батюшке, и те свахи наговаривали столько добра о Никите Вдовиниче,

а пуще о его житье-бытье и богачестве, что отец и мать  Макриды  Макарьевны,

да  и  сама невеста, рады-радешеньки были такому жениху. Никите Вдовиничу не

пиво варить, не меды сластить: все мигом уродилось; так веселым пирком да  и

за  свадебку.  Вдовинич задал пир на весь мир; а после стал жить да поживать

со своею молодой женой Макридою Макарьевной, красотой ненаглядною.

     Скорая женитьба — видимый рок: наш Никита Вдовинич женился как на  льду

обломился.  Солона  пришлась  ему  жена,  красавица ненаглядная; ни днем, ни

ночью покоя не знай, все ей угождай. Уж ей ли не было неги и во всем потехи!

да  правда,  что  прихотливой  и  сварливой  бабе  сам  черт не брат. Никита

Вдовинич, сказать не солгать, из  рук  не  выпускал  черной  бабки;  извелся

совсем,  швыряя  ее  о  земь  на  женины  прихоти.  Все  было  не по Макриде

Макарьевне: то дом тесен — ставь хоромы; то  углы  не  красны  -  завесь  их

коврами  узорчатыми;  то  посуда не люба — подавай золотую да серебряную; то

наряды не к лицу — подавай парчи золотые да камки дорогие. А даровал им  бог

детище  желанное,  сынка  Иванушку,  -  так  чтобы колыбель была диковинная,

столбы точеные, на них маковки позолоченые. Ну не то, так другое; а  бедному

Вдовиничу не было ни льготы, ни покоя.

     Так  бился  он с годом трижды три года; не раз заносил он черную бабку,

чтобы стукнуть о земь да и сказать: «Бабка, бабка, черная лодыжка! унеси  ты

мою  женушку  в  тартарары,  во  тму  кромешную,  чертям  на беду, сатане на

мученье», да всякий раз у него руки опускались и  язык  прилипал:  жаль  ему

было  жены, красавицы ненаглядной, хотя она и мучила его с утра до вечера; а

пуще жаль ему было детище желанного, сынка Иванушки, чтоб он в сиротстве  не

натерпелся  горя.  Правду  молвить,  и сынок Иванушка пошел по батюшке да по

дедушке: на дело не горазд, а все бы ему гули да гули, все бы ему рыскать по

улице да играть в бабки с соседними ребятишками.

     Вот  под  конец  Никита Вдовинич совсем из сил выбился от причуд и свар

жениных.  Вышел  он  на  широкий  двор,  ударил  бабкой  о  сыру   землю   и

приговаривал:  «Бабка,  бабка,  черная  лодыжка!  служила  ты  басурманскому

колдуну Челубею Змеулановичу ровно тридцать три года;  теперь  послужи  мне,

доброму  молодцу:  чтоб  у  жены  моей  были полны ларцы золота и полны лари

серебра; пусть ее тратит на что пожелает, только моего века  не  заедает.  А

мне  чтоб  было  ровно на семь лет зелена вина да меду пьяного, запивать мое

горе тяжкое!» — Сказано и  сделано.  Макрида  Макарьевна  почала  без  счету

сыпать  серебро  и золото на свои затеи женские; а Никита Вдовинич с утра до

вечера у себя в светлице посиживал, да хмельное потягивал, и  втянулся  так,

что  у него лицо раздулось как волынка, глаза стали красны, как у вора, и от

него несло сивухой, как из  винной  бочки.  Ведомо  и  знаемо,  что  русский

человек напивается от двух причин: на радости да с горя; а есть у нас добрые

люди, у которых что день — то радость, что день — то горе, либо день при дне

радость  и  горе с перемежкою. У Никиты же Вдовинича было все горе, да горе,

да при горе горе. Ни о чем он не хлопотал, не  заботился,  на  все  смотрел,

спустя  рукава. И то сказать, у горького пьяницы одна заботушка: напиться да

выспаться, а после опохмелиться, чтобы снова напиться.

     Женушка его ненаглядная, Макрида Макарьевна,  тою  порою  творила  свою

волю  и  не  думала  о  своем сожителе, а так про себя смекала: «Пусть его с

пьянства околеет; мне же руки  развяжет».  -  Детищу  его  желанному,  сынку

Иванушке,  исполнилось двенадцать годков и пошел тринадцатый; он по-прежнему

не знал себе иного дела, кроме того  чтоб  воробьев  поддирать  да  в  бабки

играть.  И  нашел  он однажды в батюшкиной светлице под лавкой черную бабку,

которую Никита Вдовинич спьяна обронил, да и  не  спохватился:  ведь  пьяный

свечи  не  поставит, а разве дюжину повалит. Иванушка рад был своей находке,

побежал играть с соседними ребятишками и все, что на  кону  ни  стояло,  как

рукой подгребал.

     Спустя малое время проявился в Чухломе черненький мальчик. Он был черен

как жук, лукав как паук,  а  сказывался  Четом-Нечетом, ; бобылем  безродным.

Такого  доки  в  бабки играть еще и не видывали: всех ребят дочиста обобрал.

Вот и взяла Иванушку зависть: «Что-де ; за  выскочка,  что  всех  обыгрывает?

Посмотрю,  как-то ; он  потянется против моей черной бабки!» И схватились они

играть  вдвоем,  рука  на  руку.  Черненький  мальчик,   Чет-Нечет,  ; бобыль

безродный,  сперва  проиграл  Иванушке  кона  два-три; а после вынул красную

бабку с золотой насечкой, так хорошо изукрашену, что, как свет стоит,  такой

бабки  еще  и  во сне не видывали и слыхом о ней не слыхивали. Красная бабка

как стекло лоснится, ярким цветом в глаза мечется, золотою насечкой как  жар

горит  и  всякого  на себя поглядеть манит; а черненький мальчик, Чет-Нечет,

бобыль безродный, Иванушку ею приза-ривает и такие речи заговаривает: «Ну-ка

ты,  Иванушка,  буйная  головушка, синяя шапка! посмотри, какова моя красная

бабка? уж не твоей черной чета! Выиграй-ка ее у меня, так будешь  молодец  и

на  все удалец; а не выиграешь — будешь мерзлый баран, обгорелый чурбан. Лих

тебе не видать ее, как ушей своих!» Иванушка озлился, чуть бобылю  в  черные

кудри не вцепился и так на него забранился: «Ах ты, смоляная рожа, цыганское

отродье, материн сын, отцов пасынок! Тебе ль со мной тягаться?  я  так  тебя

облуплю,  что  станут и куры смеяться». — «Ну, что будет, то будет, — молвил

вполсмеха черненький мальчик, -  ставь  черную  бабку,  а  я  поставлю  свою

красную,  да  и померяемся, кому первому бить». — «Изволь, коли тебе не жаль

своей красной бабки!» — отвечал Иванушка. Только он не в пору  расхвастался.

Поставили бабки, черную да красную, стали меряться на палочке — верх остался

за черненьким мальчиком. Чет-Нечет, бобыль безродный, приладился, хвать -  и

снес  обе бабки. «Моя!» — крикнул он таким голосом, что в ушах задребезжало,

кинулся вперед, схватил черную — и мигом не стало  ни  его,  ни  черной,  ни

красной бабки. Иванушка с горя побрел домой; смотрит: отцовских хором как не

бывало, а  наместо  их  стоит  лачужка,  чуть  углы  держатся,  и  от  ветра

пошатывается.  Матушка его Макрида Макарьевна сидит да плачет, голосом воет,

жалобно  причитает,  уж  не  в  золотой  парче,  не  в  дорогой   камке,   а

просто-запросто ; в  крестьянском сарафане; батюшка лежит пьяный под лавкою в

смуром кафтане. Оглянулся Иванушка на себя — и на нем лохмотье да лапти!  Не

знал он, не ведал, отчего такая злая доля приключилась? а вся беда неминучая

приключилась оттого, что он проиграл заветную черную  бабку,  а  выиграл  ее

чертенок,  который  подослан  был старшими чертями да проклятыми колдунами и

сказывался Четом-Нечетом, бобылем безродным. Так-то от лукавого  сатаны,  да

от  сумбурщицы  жены,  да  от  сынка  дурака, да от своего хмеля беспутного,

беспросыпного Никита Вдовинич потерял все: и счастье, и богатство, и людской

почет,  да  и  сам  кончил  свои живот, ни дать ни взять, как его батюшка, в

кабаке под лавкой. Макрида Макарьевна чуть сама на себя руки не наложила и с

горя  да  с  бедности исчахла да изныла; а сынок их Иванушка пошел по миру с

котомкой за то, что в пору да вовремя не набрался ума-разума.

     Вот вам сказка долгенька, а к ней присловье коротенько: избави боже  от

злой  жены,  нерассудливой  и причудливой, от пьянства и буянства, от глупых

детей и от демонских сетей. Всяк эту сказку читай,  смекай  да  себе  на  ус

мотай.

Начинается  сказка  от сивки, от бурки, от вещей каурки; рассказывается

не сзади, а спереди, не как дядя Селиван тулуп надевал. А эта сказка мною не

выдумана,  из  старых лык не выплетена и заново шелком не выстрочена: мне ее

по летним дням да  по  осенним  ночам  рассказывал  Савка-Журавка ; долгоног,

железный нос.

     Савка-Журавка ; по  двору  ходит,  черным глазом поводит, с ноги на ногу

переступает, долгую шею через  плетень  перегибает,  острым  носом  друга  и

недруга  допекает.  А как крыльями встрепенется да звонким голосом озовется:

«кур-лы-курлы!» — так у  всякого  и  ушки  на  макушке,  и  слюнка  изо  рта

потечет…  Савка-Журавка голосную песню затягивает, умную речь заговаривает

и такую сказку рассказывает… курлы-курлы!

     Во славном городе  во  Чухломе  жила-была ; старушка  горемычная,  вдова

человека  посадского, а имя ей Улита Минеевна.  Муж ее Авдей Федулов, не тем

покойник-свет будь помянут! большой был гуляка: торг повести  да  на  счетах

раскинуть  не  его  было  дело;  а пиры пировать, да именины справлять — его

подавай. Так и все свои животы прогулял да пропил, а не в добрый час  и  его

самого подняли мертвого в царевом кружале под лавкою. Бедная вдова после его

смерти обливала горючими слезами не столько могилу своего друга  сердечного,

сколько  свое  вдовье  платье  и  сиротские  недоимки.  Не  было  у нее, что

называется, чем собаки  из  двора  выманить;  а  которых  крох  не  растерял

покойный  ее сожитель, и те пошли по его же душе, на похороны да на поминки.

Худо быть человеку семейному горьким пьяницей: и перед богом грешит, и людей

смешит, и чужой век заедает.

     Не  на  радость  остался  и  сынок  бедной  вдове горемычной, единое ее

детище, Никита: и тот по отцу пошел. Пить не пришла еще ему пора, потому что

после  отца  он  остался  мо-лоденек, годов о двенадцати; зато к работе его,

бывало, не присадишь. Мать бедная перебивалась кое-как ; своими  трудами,  из

того  кормила  его и одевала; а он только с утра до ночи рыскал по улицам да

играл в бабки с чужими ребятами. Этого дела, нечего сказать, был он  мастер;

а  как,  по  пословице,  всякое  дело  мастера боится, то и бабки словно его

боялись и слушались. Не выискивалось  еще  молодца,  кто  б  обыграл  Никиту

Вдовинича:  такое  в  насмешку  дали  ему  на  улице прозвание вместо Никиты

Авдеича.

     Никитино уменье не полюбилось соседним ребятам, которых он день при дне

дочиста  обыгрывал,  так что они не могли у себя напастись бабок. Не раз они

щипали Вдовинича за его удачу и однажды стакнулись ворваться всей гурьбой  к

нему  в  дом и отъемом отнять у него все бабки. Шепнул ли кто Никите, сам ли

он догадался, — только он как-то об этом спроведал. «Постой же! — молвил  он

сам  про  себя.— Я упрячу мои бабки в такое место, куда из этих сорванцов ни

один не посмеет просунуть нос».  Сказано  и  сделано:  как  наступила  ночь,

Никита  Вдовинич собрал все свои бабки, склал их в запол и снес на кладбище.

Там отыскал он могилу своего отца и принялся рыть  в  ней  яму,  чтобы  туда

спрятать  любимую свою потеху до поры до времени. Видно, Никита, хоть и слыл

дурачком и служил посмешищем всему соседнему миру, а был-таки себе  на  уме:

небось не стал же рыться в чужой могиле! Он смекнул, что и после смерти свой

своему поневоле друг.

     Вот как он раскапывал землю, вдруг послышался ему голос из могилы: «Кто

тут?»  Никита  не оробел и смело ответил: «Я, батюшка!» — «Сын мой любезный,

дитя мое милое! тяжко мне под сырой землей! — простонал ему тот же голос.— А

еще  мне  тяжеле  оттого,  что  тебя  с матерью, по грехам моим, покинул при

недостатках. Слушай же: я знаю, что тебя вовсе не тянет к работе; ты весь  в

меня,  и  личиком  и  станком,  и  разумом и умом. Я тебе помогу, детище мое

желанное, и вызволю тебя из бедности; только приходи по три  ночи  сюда,  ко

мне  на  могилу, в глухую полночь, за час — за два до первых петухов. Что бы

здесь ни деялось, не робей; станут играть в бабки — играй,  только  старайся

весь кон сбивать и все бабки к себе забирать. Теперь же покамест ступай себе

с богом! прощай!»

     Никита смекнул делом, в какую честную компанию звал его родной  батюшка

и  с какими игроками должно ему было тянуться; однако ж как малой не трус он

вздумал пойти наудалую и  отведать  своего  счастья.  Вот,  пришедши  домой,

молвил  он своей матери, Улите Минеевне: «Благослови, государыня матушка, на

доброе дело: меня зовут лавочники по три ночи стеречь лавок, а сулят  за  то

гривну  медью,  да  хлеба  вволю,  да  новые  рукавицы». Улита Минеевна была

рада-радешенька, что бог надоумил ее детище жить  на  белом  свете  трудовою

копейкою; она чуть не прослезилась от доброй вести. Матери за благословеньем

не в ларец ходить: не раздумывая, не разгадывая, благословила Улита Минеевна

своего Никиту и отпустила его с крестом и молитвой. Только он, вместо лавок,

поплелся на кладбище, раскидывая умом-разумом, что-то из этого будет.

     Вот и прилег он на отцовой могилке, ни  шкнет,  ни  чихнет  и  ни  ухом

поведет.  Не  спится ему, правду сказать: да ведь батюшка родимый не за сном

же и звал его туда. Долго ли, коротко ли было дело,  только  вдруг  подул  и

пронесся  полуночный  ветерок  по кладбищу и запрыгали огоньки над могилами,

словно клады  из-под ; земли  выскакивали  морочить  люд  православный,  либо

затейник   какой,  стоя  на  кладбище,  сеял  по  нем  гнилушкой.  Вдовиничу

послышалось, что под землею мертвец мертвеца спросил:  «Пора?»,  а  тот  ему

ответил:  «Пора!»  И  пошла  трескотня  по  могилам: каждый мертвец упирался

ногами и руками в гроб, сшибал долой крышку  вместе  с  земляной  насыпью  и

выходил  на  белый  свет в белом саване. И все они сходились на поляну перед

кладбищенской часовней, здоровались, кланялись друг другу, будто люди путные

из миру  крещеного. Никита Вдовинич все лежал по-прежнему и смотрел на такие

предивные диковинки; вдруг его  невесть  что-то ; отбросило:  он  скатился  с

могилы  вместе  с  ворохом земли, и перед ним как лист перед травой очутился

его батюшка Авдей Федулович. «Сын мой любезный, дитя мое милое! — возговорил

он  детищу  своему  желанному.  -  Слушай  в оба, а не в полтора, что я тебе

говорить буду. Наши  честные  покойники  в  эту  пору  встают  да  от  скуки

потешаются  в бабки; не робей, играй с ними. Если в игре будешь удачлив, так

и в житье будешь счастлив и талантлив; а нет — на себя пеняй. Помни же,  сын

мой  любезный,  дитя  мое милое: что ни есть на кону — все сбивай, ничего не

оставляй; особливо в третью ночь почтись и весь последний кон сорви, — не то

с  тебя  сорвут  твою буйную головушку. Пуще всего, не робей. Теперь пойдем,

благословясь».

     Не любо было Никите Вдовиничу слышать, какой был зарок на игре положен;

да  нечего  делать: взявшись за гуж, не ворчи, что не дюж! Вот и пошли они к

гурьбе покойников; а там крик, гам, беготня, толкотня, хохотня. Никиту мороз

по  коже  подирал,  когда  он  воззрился  да  вслушался,  что там было. Иной

мертвец, вытянув костлявую шею и вы-ставя свой череп из-под савана,  страшно

скалил зубы и грохотал, как из пустой бочки; видно, по русской поговорке, он

и на том свете чудак был покойник: умер, да зубы скалил. Другой — бледен как

полотно,  глаза  как  плошки, да не видят ни крошки, стоял да бородой кивал,

словно репку жевал; третий, отдувши губы, что-то с посвистом в себя втягивал

так,  как,  не  применно  будучи,  добрый  человек  тянет  чару зелена вина;

четвертый… Ну да бог им судья! все они были на ту же стать.

     Вот и завопила вся гурьба покойников: «Давай в бабки!» Поставили на кон

бабок  видимо-невидимо, ; да у каждого было в заполе савана по целому вороху.

Опять запрыгали огоньки на могилах, скок да скок — и столпились в  два  ряда

вокруг  поляны,  что  перед  часовней, наподобие как, если кто видал из вас,

люди добрые, зажигаются плошки для потешных огней по  большим  праздникам  и

ими, словно бисером да каменьями самоцветными, унизываются городские улицы и

площади. Нашему Вдовиничу сызнова стало жутко, когда  он  с  отцом  вошел  в

середину  сходбища. Все мертвецы заорали не своим голосом: «Чужой! чужой!» -

как будто собаками на него уськали. Добро бы тем и кончилось; так  нет!  они

косились  на  него  глазами,  моргали бровями, щелкали зубами, морщили носы,

щетинили усы и кривляли рты, словно не они, а он был покойником. Вот один  и

подкатился  и  молвил  отцу  Никитину: «А ты, дядя Авдей, что ж не играешь в

бабки? поставил бы своего мальца на кон, авось бы мы его  срезали».  -  «Где

вам мякинникам, со мной тягаться! — ответил Авдей Федулов. — Вот гляди-ка на

моего мальца: он, кажись, и невзрачен, и  не  нашего  еще  лесу  кочерга,  а

дайте-ка ; ему  бабки  в  руки  — всех вас за пояс заткнет!» — «Хвастливого с

богатым не распознаешь! — завопили мертвецы в один голос. — Не в  похвале  б

сила,  а  в  деле.  Ну-ка, ; ин выпусти своего щенка на наших волков. Только,

знаешь: уговор лучше денег. Его выигрыш -  его  и  счастье,  а  проиграет  -

головой  отвечает;  да  и ты на свою долю столько добудешь совков да пинков,

что всех не уложишь к себе в могилу». — «Ладно! — сказал  Авдей  Федулов.  -

Грозите богатому, авось-либо копейку даст; а с меня-то вам взятки гладки». -

«Ну-ну! пустого  не  болтать  и  делу  не  мешать!  -  крикнул-гаркнул ; один

долговязый  мертвец,  который  был  у  них  в игре старостой и уставщиком. -

Начинать так начинать; а то вы, пожалуй, и до петухов прокалякаете».  -  Тут

он  схватил  Никиту  за  оба  плеча,  толкнул вперед, уткнул носом чуть не в

землю, указал на груду бабок и примолвил: «Бери, да ставь, да заметывай!»  -

Никите  не  люба  была  такая грубая поведенция, он осерчал; однако прикусил

язык, набрал бабок и пустился в игру. Хвать да хвать, глядишь — и  весь  кон

сбил;  поставили  другой — и тот будто рукою снял; поставили третий — и того

как не бывало: не дал  мертвецам,  что  называется,  ни  росинки  подобрать.

Дивовались  покойники  такой  удаче и захлопали глазами да заскрыпели зубами

пуще прежняго. Никите сдавалось, что ему не сдобровать; ан вот как  тут  по

посаду  раздалось:  кукареку!  Никита  глядь  — ни огоньков, ни мертвецов не

стало, могилы заровнялись так, что не было  ни  следа,  ни  приметы;  с  той

стороны,  откуда  солнышко  всходит, занималась утренняя заря, и перед нашим

Вдовиничем лежала груда сбитых им бабок, чуть не с головой его в уровень. Он

подрылся под часовню и туда запрятал свои бабки; видно, отец-батюшка родимый

шепнул ему, что тут-де ни мертвый, ни  живой  их  тронуть  не  посмеет.  Еще

православные  в  городе глаз не продрали, а Никита приплелся домой, залез на

полати и такую дал высыпку, что чуть обеда не проспал.

     На другую ночь было ему поваднее идти на кладбище. Опять прилег  он  на

отцовской  могиле;  опять  чуть  только  повеял полуночный ветерок, заиграли

огоньки на могилах и опять пошла трескотня и хлопотня по  кладбищу.  Батюшка

Никитин,  Авдей  Федулович,  снова  встал и повел его на сходбище разгульных

покойников, а там по-вчерашнему — крик,  гам,  беготня,  толкотня,  хохотня;

только  уж на этот раз Вдовинич наш не робел и раскланивался что ни с самыми

лихими мертвецами, будто со старыми знакомыми. Все  вскрикнули,  увидя  его:

«Подавай  сюда  молодца!  подавай  игрока!»  — инда гул пошел по кладбищу; а

Никита кинулся к своим вчерашним бабкам,  набрал  их  сколько  надо  было  и

поставил  на  кон.  Хвать да хвать — бабки валяются, инда пыль столбом идет;

глядь-поглядь — трех конов  как  не  бывало.  Зашевелилось  и  загуло  племя

покойничье,  зачесалась  буйная  головушка  у Никиты Вдовинича; а петухи как

тут: кукареку! Никита глядь — все по-прежнему: мертвецов не  стало,  огоньки

потухли,  могилы заровнялись, а перед ним опять бабок несметная сила. Никита

убрал их в свою старую похоронку, под часовню; а  сам  был  таков;  прибежал

домой,  залез  на  полати  и  давай  отхрапывать,  инда бревенчатые переборы

задрожали.

     Вот наступила и третья ночь. Никита наш соколом полетел к погосту, и уж

ему  невтерпеж  лежать  на  могиле: так ему слюбилось обыгрывать покойников.

«Есть же простяки на том свете! — смекал он про себя. — Да мне  их  обыграть

как  пить  дать…»  Не  успел  он  додумать  своей думы про покойников и их

простоту,  как  вдруг,  вместо  тихого  полуночного  ветерка,  взвыла  буря,

закрутился  вихорь, и пошел дым коромыслом по кладбищу. Благо, что на Никите

не было шапки, да и не наживалось; а то бы ее занесло за  тридевять  земель;

чуть  и  головы-то с него не сорвало. Огоньки лениво выпархивали из могил, и

те такие тусклые, что чуть  брезжились.  Трескотня  да  возня  поднялись  по

кладбищу,  что  хоть святых вон неси. Все мертвецы вскакивали как одаренные,

встрепывались и бегом бежали на поляну, облизываясь, как  кот  перед  куском

мяса.  Словно  нехотя  поднялся вдовиничев батюшка, Авдей Федулович, и повел

такую речь с сынком своим: «Сын мой любезный, дитя мое милое!  наши  честные

покойники на тебя зубы вострят и губы разминают, за то что ты в бабках с них

спесь посбил. Смотри же, дитятко мое желанное! не положи охулки на  руку.  В

эту ночь, а особливо за последним коном, будут тебе всякие помехи и страсти;

только ты скрепись и не бойся: гляди зорко, бей метко и старайся пуще  всего

снять  на  последнем  кону  черную бабку; в ней-то вся сила. Кто этой бабкой

завладеет, тот чего ни похочет — мигом все  у  него  уродится;  надо  только

знать,  как  с нею водиться. Коли ты эту бабку сшибешь да к рукам приберешь,

так тебе стоит только ударить ею о земь  да  приговаривать:  „Бабка,  бабка,

черная  лодыжка! служила ты басурманскому колдуну Челубею Змеулановичу ровно

тридцать  три  года,  теперь  послужи  мне,  доброму  молодцу“,  а  затем  и

примолвить,  чего  ты от ней добыть хочешь; вот оно и явится перед тобой как

лист перед травой. Да смотри, береги эту бабку пуще  своего  глаза:  у  тебя

будут  ее  выручать всякими хитростями, только ты не давайся в обман». — Тут

Авдей Федулович взял сына за руку и  повел  на  поляну.  Загула  вся  ватага

мертвецкая, что пчелы в улье: «Давай его. давай!» — а наш Вдовинич и ухом не

ведет; набрал бабок, поставил на кон и начал пощелкивать. Только теперь было

не  по-прежнему: ; то  гром  прогремит,  то дождь зашумит, то свист пробежит;

огоньки чуть брезжутся и все тусклее да тусклее; а  на  Вдовинича  выпустили

игроков что ни самых удальцов. Никита все-таки не унывал; он прищуривался то

с правого глаза, то с левого, приглядывался и прицеливался — и сбил два кона

дочиста.  За  третьим  стало еще хуже: поднялась метель; ветер так и рвал, и

крутил, и сдувал огоньки на  сторону;  свету  не  было  и  настолько,  чтобы

доброму  человеку  ложку  мимо  рта не пронести, а снег хлопьями так глаза и

залепливал. Никита взял догадку: он левою рукою сделал  себе  кровельку  над

глазами,  выглядывал,  высматривал  -  и  заприметил на кону черную бабку, к

самому левому краю. Давай в нее бить: раз, два… а буря-то пуще  злится,  а

гром  так  и  трещит,  что  словно небо расседается, а молния так и сверкает

сзади и с боков, и сманивает глаз на сторону, чтобы смигнул, а  снег  так  и

застилает  глаза…  Это  еще  цветики,  а  ягодки  будут  впереди. Два раза

промахнулся наш Вдовинич: приладился совсем, ему бы только ударить;  ан  тут

гром  и  грянет,  а  молния да снег так и заслепят его очи ясные. За третьим

разом показались ему разные страхи: то змеи Горынычи, то Полканы-богатыри ; с

казачьими  усами  и конскими хвостами, то Чуда-Юда, железные зубы, то лешие,

то водяные… ну, в добрый час молвить, в худой  промолчать  -  вся  нечисть

подземная, вся тма кромешная. Никита оторвал клок рукава, расщипал и заткнул

себе по охлопку в оба уха, правый глаз зажал, левую руку свернул в трубку  и

приставил  к  левому  глазу,  чтоб  ему не слыхать никакого шуму и не видать

ничего, кроме черной бабки. Тут он начал причитать в уме-разуме все посты  и

все  заговенья,  середы  и  пятницы,  понедельники  и  честные сочельники, а

родительскую субботу помянул чуть не трижды; навел на черную  бабку  глаз  с

левою рукою, приладился правою, замахнулся, хвать — и вдруг что-то хряснуло,

инда нашему Вдовиничу небо с овчинку показалось. Он со всех ног  бросился  к

кону:  глядит,  а перед ним черная бабка лежит, сбитая его метким молодецким

ударом. Он за нее — и схватил в обе руки; а мертвецы  к  нему  сыпнули  всею

гурьбою, а петухи как тут: кукареку! — и не стало ни мертвецов, ни огоньков,

заровнялись  могилы,  и  на  погосте  наступила  тишь  да  гладь,  да  божья

благодать.  Никита  Вдовинич зажал черную бабку у себя под мышкой, остальные

пометал в свое упрятище под  часовней,  поклонился  еще  однажды  батюшкиной

могилке,  пришел домой и улегся на полатях. «Теперь,— смекал он,— вольно мне

спать вплоть до вечера; а  захочу  поесть,  так  найду  кусок  полакомее  да

посытнее матушкиных ленивых щей, где крупинка за крупинкой не угоняется. Они

уж и так мне бока промыли!»

     Никита Вдовинич был крепок на слово: он спал богатырским сном вплоть до

вечера.  Матушка  его, Улита Минеевна, не будила его и к обеду: намаялся-де,

сердечушко, на стороже, третью ночку не спал. В сумерки Вдовинич  проснулся,

встал,  встрепенулся,  умылся,  богу  помолился  и  опрометью  вон  из  избы

пустился; прибежал на огород, ударил бабкой оземь и  приговаривал:   «Бабка,

бабка, черная лодыжка! служила ты басурманскому колдуну Челубею Змеулановичу

ровно тридцать три года; теперь послужи мне,  доброму  молодцу:  дай  мне  с

начинкой  пирог  в сажень длиной, да в охват толщиной». — Не успел он глазом

смигнуть, а уж перед ним лежал пирог в сажень длиной  и  в  охват  толщиной.

«Ладно!- ; молвил  Никита.- ; Дело-то ; так,  да  сладить-то ; как?»  Пытался он

разломить пирог, так не под силу, а целиком донести до избы — и  того  пуще.

Думал-думал ; наш  Вдовинич  и вздумал: отыскал под навесом старые дровнишки,

прикатил их в огород; опять беда: как поднять пирог на дровни? «Эх  ты,  моя

нечесаная  башка!  не  разумна,  хоть и велика! — вскрикнул Вдовинич, схватя

свою буйную голову за кудри кольчатые и встряхнув их, как злая мачеха своего

пасынка.- ; Ну что я стал в пень? Велико диво, как пирог снесть! Вот побольше

того, коли одному его съесть».— Тут  он,  не  разгадывая  и  не  откладывая,

ударил  черною  бабкой  о  земь, протвердил как зады свой заученный наговор:

«Бабка, бабка, черная лодыжка!» — и примолвил: «Взвали мне пирог на дровни».

Пирог  очутился  на дровнях, а Никита впрягся в оглобли и ну тащить изо всех

жил, да не тут-то было! тпрю не едет и ну не везет.  Опять  принялся  он  за

черную  бабку:  «Помоги-де ; мне  пирог в избу привезти», и дровни покатились

сами собою; Никита чуть успевал бежать, чтоб они ему в  сугорбок  пинков  не

надавали.  Прикатились к дверям, а двери-то узеньки да низеньки; только ведь

у нас не по-вашему, хоть  тресни,  а  полезай:  двери  расступились,  дровни

вкатились  и  свалили  пирог на дубовый стол, а сами тем же следом назад, на

попятный двор, под навес, — и опять все  стало  по-старому, ; по-бывалому. ; И

возговорил  Никита  Вдовинич  своей  матушке,  Улите  Минеевне:   «Вот тебе,

государыня матушка, гостинец от гостей торговых; кушай  себе  на  здоровье».

Улита  Минеевна, увидя пирог, от радости руками всплеснула и голосом взвыла,

словно покойницу свекровь хоронила. «Ах они мои батюшки,  купчики-голубчики!

потешили  меня,  вдову  горемычную!  Пошли  им,  господи,  втрое  того за их

добродетель». Тотчас взяли топор,  разрубили  пирог  на  куски  и  принялись

вдвоем уписывать; куда! и сотой доли съесть не могли. Никита наелся так, что

инда пить ему захотелось. Вот он выбежал в присенок, ударил бабкой о земь  и

сказал:  «Бабка,  бабка,  черная  лодыжка!  служила ты басурманскому колдуну

Челубею Змеулановичу ровно тридцать три года, теперь  послужи  мне,  доброму

молодцу:  дай  мне  браги  ушат, чтобы стало со днем на неделю, пусти в него

красный ковш и поставь здесь в уголку». Махом проявился в углу  ушат  браги,

полнехонек  и  с  краями  ровнехонек,  а  посередине  плавал гоголем красный

ковшик. Опять Никита сказал своей матушке, что это купцы дали ему за  добрую

сторожу,  и Улита Минеевна так обрадовалась, что всех купцов чухломских чуть

заживо в угодники не причла. «А куда же ты, мое дитятко,  девал  свои  новые

рукавицы  да  гривну  денег?  -  спросила  она  у  Никиты.- ; Аль  потерял да

потратил?» — «Нет, государыня матушка, не потерял, не потратил, а  в  теплое

местечко попрятал». Тут он опять выскочил в присенок и хватил бабкой о земь:

«Чтобы, дескать, уродились мне рукавицы новые строченые да денег семь  алтын

с  деньгой». Все это поспело как за ухом почесать. Рукавицы новые строченые,

на них коймы золотые тисненые,  сами  наделись  на  руки,  а  семь  алтын  с

деньгой,  в цветной калите шелку шемаханского, висели у Вдовинича за поясом.

Опять матушка его, вдова горемычная Улита Минеевна, диву дивовалась и дарами

любовалась,  да молила бога за своего сынка ненаглядного, который сам теперь

стал ей кормильцем.

     На  другой  день  Улита  Минеевна  пошла  звать  старушонок-соседок ; да

кумушек-голубушек ; попировать  даровыми  пирогом  да  брагой;  а  они,  дело

домышленное, лакомы на то, что не на свои грош куплено: пили, ели,  чуть  не

лопнули, а все еще пирога да браги осталось на добрую неделю.

     Скоро  сказка сказывается, не скоро дело делается. Наш Никита Вдовинич,

черной бабкой о земь постукивая да того-другого, прочего попрашивая, как сыр

в  масле катался и рос не по дням, по часам. Прошло семь лет с походом, и он

стал таким молодцом взрачным да ражим, что все на него  заглядывались:  лицо

кругло  и полно, что светел месяц, бело и румяно, что твое наливное яблочко;

а сила у него проявилась такая, что с одного щелчка между рог  быка  убивал.

Двор  у  него  был  как  город,  изба  как  терем, и в ней всякой рухляди да

богачества, что и в три года не счесть. Матушка его Улита  Минеевна  в  одну

ночь  охнула,  воздохнула,  да  и  ножки  протянула, обкушавшись на имянинах

своего детища возлюбленного яств сахарных да опившись меду сладкого. И  стал

наш  Никита Вдовинич сам себе старшим, сам себе хозяином, и вошел он в честь

и славу великую, в те поры как Пошехонье поднялось войною на Чухлому.  А той

войне  была  такова  вина:  чухломский  богатырь  Куроцап  Калинин напоил на

молодецком разгулье пошехонского богатыря Анику Ши-байловича ; сонным  зельем

да обрил ему половину головы, половину бороды и вытравил его заповедные луга

своими конями богатырскими; вот и взорвало это пошехонцев,  и  вздумали  они

отсмеять  насмешку  чухломцам.  Зашумела рать-сила несметная, началась битва

кочережная, поднялась стрельба веретенная, наступили на твердыни крепкие, на

жернова  мукомольные.  И взмолились чухломцы всею громадой Никите Вдовиничу,

чтобы вступился за своих земляков-однокашников.  Никита  Вдовинич  все  дело

разом  порешил:  как  выехал  он  на  борзом  коне  в  полстяном  колпаке да

крикнул-гаркнул молодецким голосом, богатырским покриком на сильных  могучих

пошехонских  витязей, Анику Шибай-ловича да Шелапая Селифонтьевича: «Что вы,

мелкие сошки, сюда носы показали? много ли вас и на одну руку мне?  Куда  вы

годитесь? вас бы только спаровать да черту подаровать!»  Аника Шибайлович да

Шелапай Селифонтьевич прогневались на такие речи обидные и бросились с  двух

сторон  на  Никиту  Вдовинича;  только  он был не промах: одного взял за ус,

другого за бороду и подбросил их выше лесу стоячего, ниже  облака  ходячего.

Тут пошехонцы оробели, дрогнули, побежали и давай прятаться: кто в гору, кто

в нору, а иные, поджав хвосты, в часты кусты.

     В те поры жила-была в Чухломе дочь купецкая Макрида Макарьевна, красота

ненаглядная;  жила она в неге и в холе, в девичьем раздолье, пока батюшка ее

не проторговался дочиста. Добрые молодцы по дням не  едали  и  по  ночам  не

сыпали,  заглядевшись  на ее очи соколиныя, на ее уста кар-мазинныя; красные

девицы завидовали ее русой косе, девичьей красе да ее  парчевым  шубейкам  и

золотым повязкам; а старые старухи поговаривали, что она спесива, причудлива

и своеобычлива, — в пологу спать  не  ляжет,  в  терему  шить  не  сядет:  в

пологу-де ; спать  душно,  в  терему  шить  скучно.  Полюбилась нашему Никите

Вдовиничу дочь купецкая Макрида Макарьевна, красота ненаглядная,  заслал  он

свах к ее батюшке, и те свахи наговаривали столько добра о Никите Вдовиниче,

а пуще о его житье-бытье и богачестве, что отец и мать  Макриды  Макарьевны,

да  и  сама невеста, рады-радешеньки были такому жениху. Никите Вдовиничу не

пиво варить, не меды сластить: все мигом уродилось; так веселым пирком да  и

за  свадебку.  Вдовинич задал пир на весь мир; а после стал жить да поживать

со своею молодой женой Макридою Макарьевной, красотой ненаглядною.

     Скорая женитьба — видимый рок: наш Никита Вдовинич женился как на  льду

обломился.  Солона  пришлась  ему  жена,  красавица ненаглядная; ни днем, ни

ночью покоя не знай, все ей угождай. Уж ей ли не было неги и во всем потехи!

да  правда,  что  прихотливой  и  сварливой  бабе  сам  черт не брат. Никита

Вдовинич, сказать не солгать, из  рук  не  выпускал  черной  бабки;  извелся

совсем,  швыряя  ее  о  земь  на  женины  прихоти.  Все  было  не по Макриде

Макарьевне: то дом тесен — ставь хоромы; то  углы  не  красны  -  завесь  их

коврами  узорчатыми;  то  посуда не люба — подавай золотую да серебряную; то

наряды не к лицу — подавай парчи золотые да камки дорогие. А даровал им  бог

детище  желанное,  сынка  Иванушку,  -  так  чтобы колыбель была диковинная,

столбы точеные, на них маковки позолоченые. Ну не то, так другое; а  бедному

Вдовиничу не было ни льготы, ни покоя.

     Так  бился  он с годом трижды три года; не раз заносил он черную бабку,

чтобы стукнуть о земь да и сказать: «Бабка, бабка, черная лодыжка! унеси  ты

мою  женушку  в  тартарары,  во  тму  кромешную,  чертям  на беду, сатане на

мученье», да всякий раз у него руки опускались и  язык  прилипал:  жаль  ему

было  жены, красавицы ненаглядной, хотя она и мучила его с утра до вечера; а

пуще жаль ему было детище желанного, сынка Иванушки, чтоб он в сиротстве  не

натерпелся  горя.  Правду  молвить,  и сынок Иванушка пошел по батюшке да по

дедушке: на дело не горазд, а все бы ему гули да гули, все бы ему рыскать по

улице да играть в бабки с соседними ребятишками.

     Вот  под  конец  Никита Вдовинич совсем из сил выбился от причуд и свар

жениных.  Вышел  он  на  широкий  двор,  ударил  бабкой  о  сыру   землю   и

приговаривал:  «Бабка,  бабка,  черная  лодыжка!  служила  ты  басурманскому

колдуну Челубею Змеулановичу ровно тридцать три года;  теперь  послужи  мне,

доброму  молодцу:  чтоб  у  жены  моей  были полны ларцы золота и полны лари

серебра; пусть ее тратит на что пожелает, только моего века  не  заедает.  А

мне  чтоб  было  ровно на семь лет зелена вина да меду пьяного, запивать мое

горе тяжкое!» — Сказано и  сделано.  Макрида  Макарьевна  почала  без  счету

сыпать  серебро  и золото на свои затеи женские; а Никита Вдовинич с утра до

вечера у себя в светлице посиживал, да хмельное потягивал, и  втянулся  так,

что  у него лицо раздулось как волынка, глаза стали красны, как у вора, и от

него несло сивухой, как из  винной  бочки.  Ведомо  и  знаемо,  что  русский

человек напивается от двух причин: на радости да с горя; а есть у нас добрые

люди, у которых что день — то радость, что день — то горе, либо день при дне

радость  и  горе с перемежкою. У Никиты же Вдовинича было все горе, да горе,

да при горе горе. Ни о чем он не хлопотал, не  заботился,  на  все  смотрел,

спустя  рукава. И то сказать, у горького пьяницы одна заботушка: напиться да

выспаться, а после опохмелиться, чтобы снова напиться.

     Женушка его ненаглядная, Макрида Макарьевна,  тою  порою  творила  свою

волю  и  не  думала  о  своем сожителе, а так про себя смекала: «Пусть его с

пьянства околеет; мне же руки  развяжет».  -  Детищу  его  желанному,  сынку

Иванушке,  исполнилось двенадцать годков и пошел тринадцатый; он по-прежнему

не знал себе иного дела, кроме того  чтоб  воробьев  поддирать  да  в  бабки

играть.  И  нашел  он однажды в батюшкиной светлице под лавкой черную бабку,

которую Никита Вдовинич спьяна обронил, да и  не  спохватился:  ведь  пьяный

свечи  не  поставит, а разве дюжину повалит. Иванушка рад был своей находке,

побежал играть с соседними ребятишками и все, что на  кону  ни  стояло,  как

рукой подгребал.

     Спустя малое время проявился в Чухломе черненький мальчик. Он был черен

как жук, лукав как паук,  а  сказывался  Четом-Нечетом, ; бобылем  безродным.

Такого  доки  в  бабки играть еще и не видывали: всех ребят дочиста обобрал.

Вот и взяла Иванушку зависть: «Что-де ; за  выскочка,  что  всех  обыгрывает?

Посмотрю,  как-то ; он  потянется против моей черной бабки!» И схватились они

играть  вдвоем,  рука  на  руку.  Черненький  мальчик,   Чет-Нечет,  ; бобыль

безродный,  сперва  проиграл  Иванушке  кона  два-три; а после вынул красную

бабку с золотой насечкой, так хорошо изукрашену, что, как свет стоит,  такой

бабки  еще  и  во сне не видывали и слыхом о ней не слыхивали. Красная бабка

как стекло лоснится, ярким цветом в глаза мечется, золотою насечкой как  жар

горит  и  всякого  на себя поглядеть манит; а черненький мальчик, Чет-Нечет,

бобыль безродный, Иванушку ею приза-ривает и такие речи заговаривает: «Ну-ка

ты,  Иванушка,  буйная  головушка, синяя шапка! посмотри, какова моя красная

бабка? уж не твоей черной чета! Выиграй-ка ее у меня, так будешь  молодец  и

на  все удалец; а не выиграешь — будешь мерзлый баран, обгорелый чурбан. Лих

тебе не видать ее, как ушей своих!» Иванушка озлился, чуть бобылю  в  черные

кудри не вцепился и так на него забранился: «Ах ты, смоляная рожа, цыганское

отродье, материн сын, отцов пасынок! Тебе ль со мной тягаться?  я  так  тебя

облуплю,  что  станут и куры смеяться». — «Ну, что будет, то будет, — молвил

вполсмеха черненький мальчик, -  ставь  черную  бабку,  а  я  поставлю  свою

красную,  да  и померяемся, кому первому бить». — «Изволь, коли тебе не жаль

своей красной бабки!» — отвечал Иванушка. Только он не в пору  расхвастался.

Поставили бабки, черную да красную, стали меряться на палочке — верх остался

за черненьким мальчиком. Чет-Нечет, бобыль безродный, приладился, хвать -  и

снес  обе бабки. «Моя!» — крикнул он таким голосом, что в ушах задребезжало,

кинулся вперед, схватил черную — и мигом не стало  ни  его,  ни  черной,  ни

красной бабки. Иванушка с горя побрел домой; смотрит: отцовских хором как не

бывало, а  наместо  их  стоит  лачужка,  чуть  углы  держатся,  и  от  ветра

пошатывается.  Матушка его Макрида Макарьевна сидит да плачет, голосом воет,

жалобно  причитает,  уж  не  в  золотой  парче,  не  в  дорогой   камке,   а

просто-запросто ; в  крестьянском сарафане; батюшка лежит пьяный под лавкою в

смуром кафтане. Оглянулся Иванушка на себя — и на нем лохмотье да лапти!  Не

знал он, не ведал, отчего такая злая доля приключилась? а вся беда неминучая

приключилась оттого, что он проиграл заветную черную  бабку,  а  выиграл  ее

чертенок,  который  подослан  был старшими чертями да проклятыми колдунами и

сказывался Четом-Нечетом, бобылем безродным. Так-то от лукавого  сатаны,  да

от  сумбурщицы  жены,  да  от  сынка  дурака, да от своего хмеля беспутного,

беспросыпного Никита Вдовинич потерял все: и счастье, и богатство, и людской

почет,  да  и  сам  кончил  свои живот, ни дать ни взять, как его батюшка, в

кабаке под лавкой. Макрида Макарьевна чуть сама на себя руки не наложила и с

горя  да  с  бедности исчахла да изныла; а сынок их Иванушка пошел по миру с

котомкой за то, что в пору да вовремя не набрался ума-разума.

     Вот вам сказка долгенька, а к ней присловье коротенько: избави боже  от

злой  жены,  нерассудливой  и причудливой, от пьянства и буянства, от глупых

детей и от демонских сетей. Всяк эту сказку читай,  смекай  да  себе  на  ус

мотай.

ПЕРЛЫ
© 2006 iMama.ru
Контакты: info@imama.ru