У Вас есть чем дополнить сайт?
Присылайте Ваши рецепты, игры, сказки, перлы детей - все, что может пригодиться и будет интересно другим мамам!
Ваше имя, e-mail
Ваше сообщение
СКАЗКИ

Большое собрание сказок для детей всех возрастов. Отечественные и зарубежные авторы, сказки разных народов.

Утопленник

И утопленник стучится Под окном и у ворот… А.С.Пушкин Усталый, плыл я к нашей купальне в порту. Вдруг слышу, на пристани кричат; поглядел: разряженные дамы махали зонтиками, мужчины показывали в воду котелками, тросточками. А ну их, они пришли пароход встречать! Я хотел повернуться и поплыть на боку, но они взревели еще громче, тревожней. Я огляделся: вон из воды показались руки. Пропали. Вот голова — и опять нырнула в воду. И я разобрал, что кричат: «Тонет, тонет!» Откуда силы взялись! Я мигом подплыл. Вот высунулось из воды лицо, и на меня глянули сумасшедшие глаза. Я поймал его руку. И в тот же миг он прижался ко мне, обвил ногами, впился ногтями в мою руку. Мы тихо пошли ко дну. И тут я, не помня себя, рванулся. Я не заметил тогда, что в кровь разодрал он мне руку: у меня и сейчас на руке его отметины. Я выскочил, дохнул. Но вот он тут и сейчас опять схватит меня. Я отскочил, подплыл сзади. Я схватил его за волосы и ткнул под воду. Он попытался выплыть, но я ткнул его снова. Он затих и медленно пошел ко дну. Тогда я поймал его за руку, легко поднял, повернул и толкнул его под мышки — он продвинулся вперед, весь обвисший, как мешок. Я толкал его рывками прямо к берегу. Я ждал, вот сейчас дадут шлюпку — и мы спасены. Но шлюпки не было… Я боялся, что у меня не хватит сил, и глянул на пристань. Шикарная, праздничная публика стояла плотной стеной у края пристани. Они смотрели, как на цирковой номер. Махали мне и кричали: «Сюда! Скорей!» Теперь мне оставалось саженей десять. Я задыхался. Фу, вот я у свай! Осклизлые сваи стоят прямой стеной, а подо мной двадцать футов воды. А сверху сыплется песок из-под чьих-то ног, и я слышу: «Слушайте, куда вы меня толкаете, ведь я упаду в воду сейчас! Не вам одному хочется… Ах, какой ужас, он его утопил! Но все-таки, славу богу!» Я не мог больше, я хотел бросить утопленника, пусть достают баграми, чем хотят. Я искал, за что зацепиться. Я глядел вверх, а там — полные оживления, любопытные лица. Ой, вот костыль! Костыль забит в сваю. Фу ты! Не достать его, четверть аршина не достать! Я набрался последнего духу, толкнул утопленника вниз, сам подскочил вверх и повис на двух пальцах на костыле. В правой руке под водой был утонувший. Наверху разноцветные зонтики и вскрики: — Ах, ужас! Он висит! Пусть он лезет! Сюда! Сюда! Он ничего не слышит. Крикнуть ему! У меня пальцы, как отрезанные, сейчас пущу. И слышу: — Га! Бак бана…* ______________ * По-турецки: «Ой, посмотри на меня…» Я вскинул голову: сносчик-турок разматывает свой пояс. Я разжал пальцы. А вот уж и пояс, тканый, широкий, как шарф, и на конце приготовлена петля. Я сунул в нее руку утонувшего и затянул петлю. Не помню, как я доплыл до своей купальни. Я еле вылез и упал на пол. Не мог отдышаться. Кровь стучала в висках, в глазах — красные круги. Но я опять стал слышать, как гомонит и подвизгивает народ — это публика над утопленником. Тьфу, начнут еще на бочке катать или на рогоже подбрасывать — погубят моего утопленника. Я вскочил на ноги и как был, голый, выскочил из купальни. Толпа стояла плотным кругом. Зонтики качались, как цветные пузыри, над этим гомоном. Я расталкивал толпу, не глядя, не жалея. Вот он лежит навзничь на мостовой, мой утопленник. Какой здоровый парень, плотный; я не думал, что такой большой он. И лица я не узнал: спокойное красивое лицо, русые волосы прилипли ко лбу. Я стал на колени, повернул его ничком. — Да подержи голову! — заорал я на какого-то франта. Он попятился. Я искал глазами турка. Нет турка. Стой, вот мальчишка, наш, гаванский. — Держи голову. Теперь дело пошло. Я давил утопленнику живот. Ого! Здорово много вытекло воды! Нет, больше не идет. Теперь надо на спину его, вытянуть язык и делать искусственное дыхание. Скользкий язык не удержать. — Дайте платок, носовой платок! — крикнул я зрителям. Они дали бы фокуснику, честное слово, дюжина платков протянулась бы, но тут только спрашивали задних: — У вас есть платок? Ну, какой! Ну, какой! Ну, носовой, обыкновенный! Я не вытерпел: вскочил, присунулся к какому-то котелку и замахнулся: — Давай платок! И как он живо полез в карман, и какой глаженый платочек вынул! Теперь мальчишка держал обернутый в платок язык утопленника, а я оттягивал ему руки и пригибал к груди. Мне показалось, что первый раз в жизни я дохнул — это вот с ним вместе, с его первым вздохом. Мальчишка уже тер своей курткой ноги и бока этому парню. Тер уж от всего сердца, раз дело шло на лад. Утопленник-то! Ого! Он уж у меня руки вырывает, глаза открыл. Публика загудела громче. Утопленник приподнялся на локте, икнул, и его стало рвать. С меня катил пот. Я встал и пошел сквозь толпу к купальне. Дамы закрывались зонтиками и говорили: — Я думала, что они бледнеют, а глядите, какой он красный! Да посмотрите! Они меня принимали за утопленника. Одежду мою украсть не успели. Через полчаса я отлежался, оделся и вышел. Никого уже не было. Пришел пароход, и на нем мыли палубу. Дома я завязал руку. А через три дня перестал даже злиться на зонтики. И забыл про утопленника: много всякого дела летело через мою голову. Да вот тоже с утопленниками. Уходил пароход с новобранцами. Мы с приятелем Гришкой на шлюпке вертелись тут же. Пароход отвалил, грянула музыка. И вдруг с пристани одна девица крикнула пронзительно: — Сеня! Не забывай! — и прыг в воду. — И меня тоже! Глядим, и другая летит следом. И барахтаются тут же, под сваями. Мы с Гришкой мигом на шлюпке туда. Одну выхватили из воды, а она кричит: — А шляпку! Шляпку-то! Но мы скорей к другой, вытащили на борт и другую. Пока шляпку ловили, они уже переругались: — Тебя зачем туда понесло? А другая говорит: — А ты думала, ты одна отчаянно любишь? Гришка говорит: — Да он и не видал. Та шляпку вытряхивает, ворчит: — Люди видали, напишут. Нет, это не дело, и стали мы сетки налаживать: ждали скумбрию с моря и все готовились. Возились мы до позднего вечера. Раз прихожу домой. Мне говорят, что ждет меня человек, часа уж три сидит. Вошел к себе. Вижу — верно: сидит кто-то. Я чиркнул спичку: парень русый, в пиджачке, в косоворотке. Встал передо мной, как солдат. — Вы, — говорит, — такой-то? По имени, отчеству и по фамилии меня называет. Я даже струхнул. «Каково? — думаю. — Начинается!» И все грехи спешно вспомнил: очень уж серьезно приступает к делу. — Да, — говорю, — это я самый. И парень мой как будто в церкви: становится на колени и бух лбом об пол. Я тут и опомниться не успел — отец мой со свечкой в дверях: — Это что за представление? Парень мой вскочил. Отец присунул свечу к его лицу. — Что это за балаган, я спрашиваю? — крикнул отец. Парень смотрел потерянно и лепетал: — Я Федя. Они меня из воды вынули. Мамаша велела в ножки. — Что-о? — отец со свечой ко мне. — Ты что же, Николая-угодника здесь разыгрываешь? А? Я уже догадался, что это тот самый паренек, которого я с месяц назад выволок из воды. Я не знал, как отцу сразу все объяснить, но тут Федя уже тверже сказал: — Честное слово, будьте любезны. Это я был утопленник, а они меня спасли. Благодарность обещаю… — Никаких мне утопленников здесь! — и отец так махнул свечой, что она погасла. — Вон!! — и ногами затопал. Федя попятился. — Ну, уж я как-нибудь… — бормотал Федя с порога. А отец не слушал, кричал в темноте: — Двугривенные бакшиши собирать! Мерзость какая! Вон! Но тут и я улизнул из темной комнаты. За шапку — и к Гришке. Ну, как мне было Федю узнать? Из воды он глядел на меня, как сумасшедший из форточки. А тут на тебе: молодец молодцом, с прической на пробор, пиджачок, да и в сумерках-то. Кто его разберет! И вот оскандалил, хоть домой теперь не иди. Уже все легли, когда я вернулся. Наутро объяснил матери, как было дело; пусть уговорит отца. А она посмеялась, однако обещала. Вечером иду домой. И вот только я в ворота — тут, как из стенки, вышел Федя. — Мы очень вами благодарны. Мы бы на другой день, тогда же, явились. Ноги, простите, так были растерты. И вот бока, руки только раскоряченными держать можно: до чего разодрал, дай бог ему здоровья, мальчик этот, Пантюша. Мамаша маслом на ночь мне мажут третью неделю. Такой маленький, скажите, мальчик, а как здоров-то! Ах, спасибо! Это он скороговоркой спешил сказать, а я уж брался за двери: — Ну, ладно. Заживет. Прощайте! Но Федя взял меня за руки: — Нет, я не войду, не бойтесь. Папаша ваш чересчур серьезный. А я благодарность вашей девушке передал. — Стой! — сказал я и толкнул Федю в дверь. Я позвал нашу девчонку и в сенях втихомолку велел принести сюда Федину благодарность. Дверь я держал, чтобы Федя не выскочил. Девчонка приволокла голову сахару, а потом пудовый мешочек муки «четыре нуля» и, смотрю, еще тащит — мыла фунтов десять, два бруска. — Забирай! — шепотом закричал я в ухо Феде. — Дорогой, милый мой человек! — Федя чуть не плакал, но тоже шепотом (оба мы боялись моего отца). — Золотой ты мой! Мамаша мне наказала, чтобы вручить. Говорит, коли не отблагодаришь, так ты у меня сызнова потонешь. Да это хоть кого спроси. Я же в лабазе работаю, на Сретенской, у Сотова. Ты возьми это, дорогой, и квиты будем. А мамаша каждый день за тебя богу все равно молит. Борисом ведь звать? Возьми, дорогой. Как же я домой пойду? Мамаша… — А я как? — и я кивнул на дверь. — Папаша! — Как же мы теперь с тобой будем, друг ты мой милый? Но тут я услыхал, как под отцовскими шагами скрипят ступеньки нашей лестницы. — А ну, гони отсюда ходом, — шепнул я Феде и пошел в дом. Наутро я узнал, что гаванский Пантюшка вчера угощал всех папиросами «Цыганка» первого сорта, а сейчас лежит больной, — определили, что от мороженого. Я пошел к Пантюшке. Как только все вышли, я спросил: — Пантик, откуда папиросы? — А оттуда. Федя дает. Ну да, не знаешь? Федя-утопленник. Я его натер, он теперь аж до той пасхи помнить будет. Я пообещал Пантюшке оторвать оба уха. — А что? Я же не прошу, он сам дает. — Меня тоже не надо просить, я сам дам! — и я погрозил Пантюшке кулаком. Теперь уж, шел ли я домой или из дому, всегда поглядывал, не караулит ли где Федя. Девчонка наша сказала мне, что в воскресенье Федя час, если не два, ходил под окнами. Так прошел месяц. Я уходил за рыбой в море и редко бывал дома. Потом как-то, в праздник, я оделся в чистое и пошел в город. Я уж поднялся на спуск, как тут заметил, что за мной все время кто-то идет. Оглянулся — Федя-утопленник. Он сейчас же нагнал меня: — Милость мне сделайте и уважение старой женщине, тут недалеко, зайдите! Живой рукой. Мамаша, не поверите, высохли вовсе. Он так просил, что я решился: зайду и объясню, чтоб больше не приставали и чтоб никаких мне больше утопленников! Жили они в комнатушке с кухней. Чистенько, и все бумажками устлано: и плита и полочки. «Старуха» была крепкая, лет сорока пяти. Она мне и в пояс поклонилась, хотя я не старше был ее Федьки. А потом глянула на меня очень крепенько. — Что ж это вы, — говорит, — молодой человек, как бы сказать, чванитесь? Вам господь послал человеку жизнь спасти, слов нет — спасибо, — она снова поклонилась, на этот раз уж не очень. — А что же выходит? Вы благодарность нашу ногой швыряете, а сами должны понимать, вы не мальчик: он у меня один, смерть за ним ходила, слава Христе, — она твердо перекрестилась, — смерть не вышла ему, и должны мы это дело искупить. А если мы это указание оставим без внимания, то, значит, снова нас оно мучить будет, и тогда уж ему… — она огляделась, — тогда ему уж прямо в ведре утонуть может случиться. На это вы его навести хотите, молодой человек? Да? — и уж такими она на меня злыми глазами глядела, так бы вот и прошпилила насквозь. — Молчите? А то, что мать сохнет, что я его каждый день точу: возблагодарил? А то, что я листом осиновым дрожу, думаю: как же это он останется в воде неплаченный. А? Это вам нипочем? В баню пойдет, так я как на угольях, пока воротится. — Так что же вы хотите? — я уж стал пятиться к двери. — Что хотим? — закричала мне в лицо эта мамаша. — Да ты-то что, ирод, хочешь? Бочку золота хочешь? Нет у нас бочек! С огурцами у нас кадушка, с огурцами! Так какого тебе рожна еще подать, чтоб ты взял, креста на тебе нет! На, на самовар, — она схватила с полки медный самовар и тыкала им мне в живот. — Подушку? Федор, подавай подушки! Она поставила самовар мне под ноги, бросилась к кровати, — там, как надутые, лежали пузырями две громадные подушки. С этими подушками она пошла на меня. Я бросился к дверям. Ах, ты, дьявол! Когда их успел запереть Федька? — Мадам, успокойтесь! — сказал я. — Вы просто дайте мне копеечку на счастье, и будем квиты. — Это за кошку дают! — закричала мамаша. — За кошку выкуп! Так вот как? Тебе что Федя мой, что котенок — одна цена? А я за тебя три молебна служила. — Ладно, — говорю, — ладно; пусть завтра Федя приходит, я скажу, мы порядим и будем квиты. — Ступайте, молодой человек, только вижу я, что вы за гусь! Завтра так завтра. Ишь ведь, и цены себе не сложит! Проводи, Федор! Я уж за дверью слыхал, как она сказала: — Послал господь! Мы вышли с Федей. — Ну и мамаша, — говорю, — у тебя: коловорот! — Да не покрепче вашего папаши будет. Тот раз думал: порешат они меня подсвечником. Как ноги только унес! — Слушай, Федор. Ну их, с родителями! Давай сами поладим. Возьми ты у мамаши своей, что она там, голову сахару, что ли, или мыло — «благодарность», одним словом, и занеси ты ее, благодарность эту, куда-нибудь к чертям в болото. Ну, старухам в богадельню какую-нибудь. Или хочешь: продай да пропей. Понял? И квиты. Я зашагал, Федя за мной. — Никак этого невозможно. Как же я перед мамашей-то солгу? Видали сами: они на три аршина в землю видят, мамаша. Обманите, если умеете, вы своего родителя, скажите: вроде купили. — Иди ты! — и я выругался. — И чтоб тебя не видал никогда. Сунься ты к нам в гавань, — вот истинный бог, скажу ребятам, они тебе нос утрут в лучшем виде. Федя все что-то говорил, но я шагал во весь мах и повторял: — Чтоб и ноги твоей… и духу твоего! Чтоб ни под окном, ни у ворот!.. Я завернул в какой-то двор. Федя отстал. Я выждал минут десять — и домой. Дома я матери рассказал, что нет никакого сладу с утопленником, что у него мамаша объявилась и чуть меня эта мамаша в самоваре не сварила, что если эта мамаша сохнет, то пусть она в порошок рассыплется — не чихну; туда ей, выжиге, и дорога. Я долго ругался и махал руками. Мать сказала мне, что не надо дураком быть, но я не дал ей больше говорить, а стал кричать, что у Пантюшки уже вся стенка в объявлениях: «Чай Высоцкого» и «Лучшая питательная овсянка „Геркулес“ — и что от чернослива его скоро наизнанку вывернет. Но мать махнула рукой и вышла из комнаты. Однако же Федьку-утопленника, видно, проняло: вот уже две недели, а его как ветром сдуло. Пантюшка пробовал узнавать, где утопленник квартирует или в каком лабазе приказчиком. То-то, ага! Но „ага“ вышло вот какое. Собирался как-то отец на службу. Стоит в прихожей, чистится щеткой. Тут звонок. Я выхожу, а отец уж двери открыл, смотрю: батюшки! Федора мамаша. Желтая, злая. Так в отца глазами и вцепилась. Черная шерстяная шаль на ней и вся, как в крови, в красных букетах. И под платком что-то оттопыривается: прямо будто с топором пришла и сейчас кого первого по головке тяпнет. У меня душа в пятки. Отец: — Вам кого? А эта глазами с отца на меня. — Да уж кто поправославней, того бы мне. — А здесь не святейший синод, сударыня, — и вижу: отец шагнул к ней со щеткой. Тут, слышу, мать быстренько каблучками стукает — и сразу из дверей. — Это ко мне. Проходите, пожалуйста. И как-то ловко эту выжигу под локоть, и, пока отец поворачивался, она уже и дверь закрыла. — Это что за сваха такая? — спросил отец. Но взглянул на часы и поспешил вон. Я хотел было следом за ним: от греха. Но слышу, за дверью разговор идет тихий. Я немножко переждал и тихонько отворил дверь. Стал на пороге. Ничего. Вижу: мать ее чаем угощает — еще чай со стола прибрать не успели. Та с блюдечка спокойно тянет и говорит: — Да-с! А сынок ваш, сударыня, за моего Федю копейку спросил. — Без запросу, — говорит мать и улыбается. — То есть как? — и блюдечко на стол поставила. — Вот этот кавалер Федю моего в копейку ценит, — и тычет на меня пальцем. Мать мне мигнула: молчи, дескать. А сама спрашивает: — Ну, а ваша цена? — Как, то есть, цена? — и вытаращила глаза на мою мать. — Вот, говорите, копейку! Это он малую очень цену поставил, вы недовольны. Так ваша какая будет цена? Рубль? Два с полтиной? Красненькая? Федина мамаша даже шаль с головы стянула и глазами заморгала. — Что это? А ты своего во сколько? Вот этого? — Да он не теленок, я им не торгую. — А мой-то — гусь, что ли? — и привстала, к матери присунулась. Думал, вцепится. А мать говорит: — А коли не гусь, так за чем же дело стало? Нечего ни продавать, ни на сахар менять. Та так и села. Глазами хлопает, молчит. Минуту добрую молчала, потом руки развела, опять свела. — Милая, да как же это у нас вышло-то… что Федя — не гусь. Тьфу, что я… не тот… ну, как оно? Ох, да и грех! — рассмеялась. — Ох, милая, да и что ведь Федя надумал уже: „Дайте, — говорит, — мамаша, я его в воду невзначай спихну, да и сам сейчас прыгну и пока что вытащу. Это — чтоб на квит вышло“. А я говорю: „Феденька, бойся ты теперь этой воды, сам, гляди, утонешь и, неровен час, он опять тебя же вытащит“. „Нет, — думаю я, — уж теперь не тащил бы: натерпелся я, уж пусть кто-нибудь, только боюсь я теперь утопленников“. Тут она стала мою мать целовать. Шаль накинула — и к дверям. — Будем знакомы! А мать: — Сахар-то, сахар забыли. Гляжу: верно, голова сахару осталась на полу. Я подал. А Федя стал к нам в гавань приходить рыбу ловить. Прозванье так за ним и осталось: Федя-утопленник. Давно это было. Теперь, пожалуй, в наших водах такого не выловишь.

ПЕРЛЫ
© 2006 iMama.ru
Контакты: info@imama.ru