У Вас есть чем дополнить сайт?
Присылайте Ваши рецепты, игры, сказки, перлы детей - все, что может пригодиться и будет интересно другим мамам!
Ваше имя, e-mail
Ваше сообщение
СКАЗКИ

Большое собрание сказок для детей всех возрастов. Отечественные и зарубежные авторы, сказки разных народов.

Пудя

Теперь я большой, а тогда мы с сестрой были еще маленькие. Вот раз приходит к отцу какой-то важный гражданин. Страшно важный. Особенно шуба. Мы подглядывали в щелку, пока он в прихожей раздевался. Как распахнул шубу, а там желтый пушистый мех и по меху все хвостики, хвостики… Черноватенькие хвостики. Как будто из меха растут. Отец раскрыл в столовую двери: — Пожалуйста, прошу. Важный — весь в черном, и сапоги начищены. Прошел, и двери заперли. Мы выкрались из своей комнаты, подошли на цыпочках к вешалке и гладим шубу. Щупаем хвостики. В это время приходит Яшка, соседний мальчишка, рыжий. Как был: в валенках вперся и в башлыке. — Вы что делаете? Таня держит хвостик и спрашивает тихо: — А как по-твоему: растет так из меху хвостик или потом приделано? А Рыжий орет как во дворе: — А чего? Возьми да попробуй. Таня говорит: — Тише, дурак: там один важный пришел. Рыжий не унимается: — А что такое? Говорить нельзя? Я не ругаюсь. С валенок снег не сбил и следит мокрым. — Возьми да потяни, и будет видать. Дура какая! Видать бабу… Вот он так сейчас, — и Рыжий кивнул мне и мигнул лихо. Я сказал: — Ну да, баба, — и дернул за хвостик. Не очень сильно потянул: только начал. А хвостик — пак! и оторвался. Танька ахнула и руки сложила. А Рыжий стал кричать: — Оторвал! Оторвал! Я стал совать скорей этот хвостик назад в мех: думал, как-нибудь да пристанет. Он упал и лег на пол. Такой пушистенький лежит. Я схватил его, и мы все побежали к нам в комнату. Танька говорит: — Я пойду к маме, реветь буду, — ничего, может, и не будет. Я говорю: — Дура, не смей! Не говори. Никому не смей! Рыжий смеется, проклятый. Я сую хвостик ему в руку: — Возьми, возьми, ты же говорил… Он руку отдернул: — Что ж, что говорил! А рвал-то не я! Мне какое дело! Потер варежкой нос — и к двери. Я Таньке говорю: — Не смей реветь, не смей! А то сейчас спрашивать начнут, и все пропало. Она говорит и вот-вот заревет: — Пойдем посмотрим, может быть, незаметно? Вдруг незаметно? Я держал хвостик в кулаке. Мы пошли к вешалке. И вот все ровно-ровно идут хвостики, довольно густовато, а тут пропуск, пусто. Видно, сразу видно, что не хватает. Я вдруг говорю: — Я знаю: приклеим. А клей у папы на письменном столе, и если будешь брать, то непременно спросят: зачем? А потом, там в кабинете сидит этот важный, и входить нельзя. Танька говорит: — Запрячем, лучше запрячем, только скорей! Подальше, в игрушки. У Таньки были куклы, кукольные кроватки. Нет, туда нельзя. И я засунул хвостик в поломанный паровоз, в середину. Мы взялись за кукол и очень примерно играли в гости, как будто бы на нас все время кто смотрит, а мы показываем, как мы хорошо играем. В это время слышим голоса. Важный гудит басом. И вот уж они в прихожей, и горничная Фрося затопала мимо и говорит скоренько: — Сейчас, сейчас шубу подам. Мы так с куклами и замерли, еле руками шевелим. Таня дрожит и бормочет за куклу: — Здравствуйте! Как вы поживаете? Сколько вам лет? Как вы поживаете? Сколько вам лет? Вдруг дверь к нам отворяется: отец распахнул. — А вот это, — говорит, — мои сорванцы. Важный стоит в дверях, черная борода круглая, мелким барашком, и улыбается толстым лицом: — А, молодое поколение! Ну, как все говорят. А за ним стоит Фроська и держит шубу нараспашку. Отец нахмурился, мотнул нам головой. Танька сделала кривой реверанс, а я что было силы шаркнул ножкой. — Играете? — сказал важный и вступил в комнату. Присел на корточки, взял куклу. И я вижу, в дверях дура Фроська стоит и растянула шубу, как будто нарочно распялила и показывает. И это пустое место без хвостика так и светит. Важный взял куклу и спрашивает: — А эту барышню как же зовут? Мы оба крикнули в один голос: — Варя! Важный засмеялся: — Дружно живете. И видит вдруг у Таньки слезы на глазах. — Ничего, ничего, — говорит, — я не испорчу. И скорей подал пальчиками куклу. Поднялся и потрепал Таню по спине. Он пошел прямо к шубе, но смотрел на отца и не глядя стал попадать в рукава. Запахнул шубу; Фроська подсовывает глубокие калоши. Не может быть, чтобы отец не заметил. Но отец очень веселый вошел к нам и сказал смеясь: — Зачем же конем таким? И представил, как я шаркнул. В этот день мы с Танькой про хвостик не говорили. Только когда пили вечером чай, то все переглядывались через стол, и оба знали, что про хвостик. Я даже раз, когда никто не глядел, обвел пальцем по скатерти, как будто хвостик. Танька видела и сейчас же уткнулась в чашку. Потом мне стало весело. Я поймал Ребика, нашу собаку, зажал его хвост в кулак, чтоб из руки торчал только кончик, и показал Таньке. Она замахала руками и убежала. На другой день, как проснулся, вспомнил сейчас же хвостик. И стало страшно: а ну как важный только для важности в гостях и не глядит даже на шубу, а дома-то небось каждый хвостик переглаживает? Даже, наверно, наизусть знает, сколько их счетом. Гладит и считает: раз, два, три, четыре… Вскочил с постели, подбежал к Таньке и шепчу ей под одеяло в самое ухо: — Он, наверное, дома пересчитает хвостики и узнает. И пришлет сюда человека с письмом. А то сам приедет. Танька вскочила и шепчет: — Чего ж там считать, и так видно: вот какая пустота! — и обвела пальцем в воздухе большой круг. Мы на весь день притихли и от каждого звонка прятались в детскую и у дверей слушали: кто это, не за хвостиком ли? Несколько дней мы так боялись. А потом я говорю Таньке: — Давай посмотрим. Как раз никого в квартире не было, кроме Фроськи. Заперли двери, и я тихонько вытянул из паровоза хвостик. Я и забыл, какой он хорошенький, пушистенький. Таня положила его к себе на колени и гладит. — Пудя какой, — говорит. — Это собачка кукольная. И верно. Хвостик в паровозе загнулся, и совсем будто собачка свернулась и лежит с пушистым хвостом. Мы сейчас же положили его на кукольный диван, примерили. Ну, замечательно! Танька закричала: — Брысь, брысь сейчас! Не место собакам на диване валяться! — и скинула Пудю. А я его Варьке на кровать. А Танька: — Кыш, кыш! Вон, Пудька! Блох напустишь… Потом посадили Пудю Варьке на колени и любовались издали: совсем девочка с собачкой. Я сейчас же сделал Пуде из тесемочки ошейник, и получилось совсем как мордочка. За ошейник привязали Пудю на веревочку и к Варькиной руке. И Варьку водили по полу гулять с собачкой. Танька кричала: — Пудька, тубо! Я сказал, что склею из бумажек Пуде намордничек. У нас была большая коробка от гильз. Сделали в ней дырку, Танька намостила тряпок, и туда посадили Пудю, как в будку. Когда папа позвонил, мы спрятали коробку в игрушки. Забросали всяким хламом. Приходил к нам Яшка Рыжий, и мы клали Пудю Ребику на спину и возили по комнате — играли в цирк. А раз, когда Рыжий уходил, он нарочно при всех стал в сенях чмокать и звать: — Пудя! Пудька! — И хлопал себя по валенку. Прибежал Ребик, а Яшка при папе нарочно кричит: — Да не тебя, дурак, а Пудю. Пудька! Пудька! Папа нахмурился: — Какой еще Пудька там? — И осматривается. Я сделал Яшке рожу, чтобы уходил. А он мигнул и язык высунул. Ушел все-таки. Мы с Таней сговорились, что с таким доносчиком не будем играть и водиться не будем. Пусть придет — мы в своей комнате запремся и не пустим. Я забил сейчас же гвоздь в притолоку, чтобы завязывать веревкой ручку. Я завязал, а Таня попробовала из прихожей. Здорово держит. Потом Танька запиралась, а я ломился: никак не открыть. Как на замке. Радовались, ждали — пусть только Рыжий придет. Я Пуде ниточкой замотал около кончика, чтобы хвостик отделялся. Мы с Таней думали, как сделать ножки, — тогда совсем будет живой. А Рыжий на другой же день пришел. Танька прибежала в комнату и шепотом кричит: — Пришел, пришел! Мы вдвоем дверь захлопнули, как из пушки, и сейчас же на веревочку. Вот он идет… Толкнулся… Ага! Не тут-то было. Он опять. — Эй, пустите, чего вы? Мы нарочно молчим. Он давай кулаками дубасить в дверь: — Отворяй, Танька! И так стал орать, что пришла мама. — Что у вас тут такое? Рыжий говорит: — Не пускают, черти! — А коли черти, — говорит мама, — так зачем же ты к чертям ломишься? — А мне и не их вовсе надо, — говорит Рыжий, — я Пудю хочу посмотреть. — Что? — мама спрашивает. — Пудю? Какого такого? Я стал скорей отматывать веревку и раскрыл дверь. — Ничего, — кричу, — мама, это мы так играем! Мы в Пудю играем. У нас игра, мама, такая… — Так орать-то на весь дом зачем? — И ушла. Рыжий говорит: — А, вы, дьяволы, вот как? Запираться? А я вот сейчас пойду всем расскажу, что вы хвостик оторвали. Человек пришел к отцу в гости. Может, даже по делу какому. Повесил шубу, как у людей, а они рвать, как собаки. Воры! — А кто говорил: «Дерни, дерни»? — Никто ничего и не говорил вовсе, а если каждый раз по хвостику да по хвостику, так всю шубу выщипаете. Танька чуть не ревет. — Тише, — говорит, — Яша, тише! — Чего тише? — кричит Рыжий. — Чего мне тише? Я не вор. Пойду и скажу. Я схватил его за рукав. — Яша, — говорю, — я тебе паровоз дам. Это ничего, что крышка отстала. Он ходит полным ходом, ты же знаешь. — Всякий хлам мне суешь, — заворчал Рыжий. Но хорошо, что кричать-то перестал. Потом поднял с пола паровоз. — Колесо, — говорит, — проволокой замотал и тычешь мне. Посопел, посопел… — С вагоном, — говорит, — возьму, а так — на черта мне этот лом! Я ему в бумагу замотал и паровоз и вагон, и он сейчас же ушел через кухню, а в дверях обернулся и крикнул: — Все равно скажу, хвостодеры! Потом мы с Таней гладили Пудю и положили его спать с Варькой под одеяло. Танька говорит: — Чтоб ему теплей было. Я сказал Таньке, что Рыжий все равно обещал сказать. И мы все думали, как нам сделать. И вот что выдумали. Самое лучшее попасть бы в такое время, когда папа будет веселый, — после обеда, что ли. Положить Пудю на платочек на носовой, взять за четыре конца и войти в столовую каким-нибудь смешным вывертом. И петь что-нибудь смешное при этом. Как-нибудь: Пудю несем, Пахнем гусем. И еще там что-нибудь. Все засмеются, а мы еще больше запоем — и к папе. Папа: «Что это вы, дураки?» — и засмеется. А тут мы как-нибудь кривульно расскажем, и все сойдет. Папе, наверно, даже жалко будет отбирать от нас Пудю. Или вот еще: на Ребика положим и вывезем. И тоже смешное будем петь. Рыжий придет ябедничать, а все уж и без него знают, и ничего не было. Запремся, как тогда, и пускай скандалит. Мама его за ухо выведет, вот и все. Я еще в кровати думал, что я устрою Яшке Рыжему. Утром мы все пили чай. Вдруг вбегает Ребик, рычит и что-то в зубах треплет. Папа бросился к нему: — Опять что-нибудь! Тубо, тубо! Дай сюда! А я сразу понял — что, и в животе похолодело. Папа держит замусоленный хвостик и, нахмурясь, говорит: — Что это? Откуда такое? Мама поспешила, взяла осторожно пальчиками. Ребик визжит, подскакивает, хочет схватить. — Тубо! — крикнул папа и толкнул Ребика ногой. Поднесли к окну, и вдруг мама говорит: — Это хвостик. Это от шубы. Папа вдруг как будто задохнулся сразу и как крикнет: — Это черт знает что такое!.. Я вздрогнул. А Танька всхлипнула — она с булкой во рту сидела. Папа затопал к Ребику. — Эту собаку убить надо! Это дьявол какой-то! Ребик под диван забился. — Раз уж пришлось за штаны платить… Ах ты, дрянь эдакая! Теперь шубы, за шубы взялся!.. И папа вытянул за ошейник Ребика из-под дивана. Ребик выл и корчился. Знал, что сейчас будут бить. Танька стала реветь в голос. А отец кричит мне: — Принеси ремень! Моментально! Я бросился со стула, совался по комнатам. — Моментально! — заорал отец на всю квартиру злым голосом. — Да свой сними, болван! Живо! Я снял пояс и подал отцу. И папа стал изо всей силы драть ремнем Ребика. Танька выбежала. Папа тычет Ребика носом в хвостик — он на полу валялся — и бьет, бьет: — Шубы рвать! Шубы рвать! Я те дам шубы рвать! Я даже не слыхал, что еще там папа говорил, — так орал Ребик, будто с него с живого шкуру сдирают. Я думал, вот умрет сейчас. Фроська в дверях стояла, ахала. Мама только вскрикивала: — Оставь! Убьешь! Николай, убьешь! — Но сунуться боялась. — Веревку! — крикнул папа. — Афросинья, веревку! — Не надо, не надо, — говорит Фроська. Папа как крикнет: — Моментально! Фроська бросилась и принесла бельевую веревку. Я думал, что папа сейчас станет душить Ребика веревкой. Но папа потащил его к окну и привязал за ошейник к оконной задвижке. Потом поднял хвостик, привязал его за шнурок от штор и перекинул через оконную ручку. — Пусть видит, дрянь, за что драли. Не кормить, не отвязывать. Папа был весь красный и запыхался. — Эту дрянь нельзя в доме держать. Собачникам отдам сегодня же! — И пошел мыть руки. Глянул на часы. — А, черт! Как я опоздал! — И побежал в прихожую. Пудю Ребик всего заслюнявил, он был мокрый и взъерошенный, и как раз поперек живота туго перехватил его папа шнурком. Он висел вниз головой, потому что видно было сверху перехват хвостика, который я там намотал из ниток. Если б отец тогда хорошенько разглядел, так увидал бы все и догадался бы, что все это не без нас. Да и теперь все равно могут увидеть. Как станут важному назад отсылать хвостик, начнут его чистить — вдруг нитки. Откуда нитки? А уж Ребика все равно побили… Я сказал Таньке, чтобы украла у мамы маленькие ногтяные ножнички, улучил время, влез на подоконник и тихонько ножничками обрезал нитки. Все-таки осталось вроде шейки, и я распушил там шерсть, чтоб ничего не было заметно. Ребик подвывал, подрагивал и все лизал задние лапы. Мы с Танькой сели к нему на пол и все его ласкали. Танька приговаривает: — Ребинька, миленький, били тебя! Бедная моя собака! — Стала реветь. И я потом заревел. — Отдадут, — говорю, — собачникам. Папа сказал, что отдаст. На живодерню. И представилось, как придет собачник, накинет Ребичке петлю на шею и потянет. Как ни упирайся, все равно потянет. А потом так, на петле, с размаху — брык в фургон со всей силы. А там на живодерне будут резать. Для чего-то там живых режут, мне говорили. Потом мы у Фроськи выпросили мяса, — Танька под юбкой мимо мамы пронесла, — и скормили Ребику. А зачем ему есть? Ведь так только, все равно на живодерню. И мы с Танькой говорили: — Мы за тебя просить будем, мы на коленки станем и будем плакать, чтоб папа не отдавал. И это все потому, что Танька выдумала к Варьке подложить Пудю. А Варькина кровать стояла на полу, в углу, на бумажном коврике. Вот Ребик и нанюхал Пудю. Принесли мы ему пить. Он лакнул два раза и бросил. Танька заревела: — Он чует, чует! А я стал ей про живодерню рассказывать. Я сам не знал, а так прямо говорю: — Двое держат, а один режет. — И показал на Ребике рукой, как режут. Танька залилась. — Я скажу, я скажу, что мы!.. Скажем… Хоть на коленки станем, а скажем. И все ревет, ревет… Я сказал: — Скажем, скажем. Только чтоб Ребика не отдавали. Не дадим. И мы так схватились за Ребика, что он взвизгнул. А время обеда приближалось, и вот уж скоро должен прийти папа со службы. Мама вернулась из города с покупками. — Не сидите на грязном полу. И не возитесь с собакой — блох напустит. Мы встали и уселись на подоконнике над Ребичкой и все смотрели на дверь в прихожую. Решили, как папа придет, сейчас же просить, а то потом не выйдет. Таньку послали мыть заплаканную морду. Она скоро: раз-два, и сейчас же прибежала и села на место. Я тихонько гладил Ребика ногой, а Танька не доставала. На стол уже накрыли, свет зажгли и шторы спустили. Только на нашем окне оставили: на шнурке папа повесил Пудю, и никто не смел тронуть. Позвонили. Мы знали, что папа. У меня сердце забилось. Я говорю Таньке: — Как войдет, сейчас же на пол, на колени, и будем говорить. Только вместе, смотри. А не я один. Говори: «Папа, прости Ребика, это мы сделали!» Пока я ее учил, уж слышу голоса в прихожей, очень веселые, и сейчас же входит важный, а за ним папа. Важный сделал шаг и стал улыбаться и кланяться. Мама к нему спешила навстречу. Я не знал, как же при важном — и вдруг на колени? И глянул на Таньку. Она моментально прыг с подоконника, и сразу бац на коленки, и сейчас же в пол головой, вот как старухи молятся. Я соскочил, но никак не мог стать на колени. Все глядят, папа брови поднял. Танька одним духом, скороговоркой: — Папа, прости Ребика, это мы сделали! И я тогда скорей сказал за ней: — Это мы сделали. Все подошли: — Что, что такое? А папа улыбается, будто не знает даже, в чем дело. Танька все на коленках и говорит скоро-скоро: — Папочка, миленький, Ребичка миленького, пожалуйста, миленький, миленького Ребичка… не надо резать… Папа взял ее под мышки: — Встань, встань, дурашка! А Танька уже ревет — страшная рева! — и говорит важному: — Это мы у вас хвостик оторвали, а не Ребик вовсе. Важный засмеялся и оглядывается себе за спину: — Разве у меня хвост был? Ну вот спасибо, если оторвали. — Да видите ли, в чем дело, — говорит папа, и все очень весело, как при гостях: — собака вдруг притаскивает вот это, — и показывает на Пудю. И стал рассказывать. Я говорю: — Это мы, мы! — Это они собаку выгораживают, — говорит мама. — Ах, милые! — говорит важный и наклонился к Таньке. Я говорю: — Вот ей-богу — мы! Я оторвал. Сам. Отец вдруг нахмурился и постучал пальцем по столу: — Зачем врешь и еще божишься? — Я даже хвостик ему устроил, я сейчас покажу. Я там нитками замотал. Сунулся к окну и назад: я вспомнил, что нитки я обрезал. Отец: — Покажи, покажи. Моментально! Важный тоже сделал серьезное лицо. Как хорошо было, все бы прошло. Теперь из-за ниток этих… — Яшка, — говорю я, — Яшка Рыжий видел, — и чуть не плачу. А папа крикнул: — Без всяких Яшек, пожалуйста! Достать! Моментально! — И показал пальцем на Пудю. Важный уже повернулся боком и стал смотреть на картину. Руки за спину. Я полез на окно и рвал и кусал зубами узел. А папа кричал: — Моментально! — и держал палец. Таньку мама уткнула в юбку, чтоб не ревела на весь дом. Я снял Пудю и подал папе. — Простите, — вдруг обернулся важный, — да от моей ли еще шубы? — И стал вертеть в пальцах Пудю. — Позвольте, это что же? Что тут за тесемочки? — Намордничек! — крикнула Танька из маминой юбки. — Ну вот и ладно! — крикнул важный, засмеялся и схватил Таньку под мышки и стал кружить по полу: — Тра-бам-бам! Трум-бум-бум! — Ну, давайте обедать, — сказала мама. Уж сколько тут реву было!.. — Отвяжи собаку, — сказал папа. Я отвязал Ребика. Папа взял кусок хлеба и бросил Ребику: — Пиль! Но Ребик отскочил, будто в него камнем кинули, поджал хвост и, согнувшись, побежал в кухню. — Умой поди свою физию, — сказала мама Таньке, и все сели обедать. Важный Пудю подарил нам, и он у нас долго жил. Я приделал ему ножки из спичек. А Яшке, когда мы играли в снежки, мы с Танькой набили за ворот снегу. Пусть знает!

ПЕРЛЫ
© 2006 iMama.ru
Контакты: info@imama.ru